Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

допросов гданьских активистов, заставив все подполье перейти в режим повышенной конспирации. Через четыре месяца после захвата груза СБ выследила и арестовала Моравецкого и Колодзея. Чтобы избежать шумного судебного процесса, режим предпочел выслать их на Запад.

Лебенбаум все еще не знал, кто был «кротом» в его организации. Через две недели Януш объявился в Швеции, где устроил настоящее представление, демонстрируя показную ярость по поводу произошедшего. На вопрос, где он был все это время, Януш ответил, что с огромным трудом выбрался из Польши и скрывался в Берлине. Когда он убедился, что в Швеции безопасно, то поспешил туда, чтобы выяснить причину провала.

По его словам, польским информатором все это время был Шиманьский, но виноват в провале операции Лебенбаум. «Он утверждал, что это я заставил его перевозить такой компрометирующий груз, – вспоминал Лебенбаум, – и что если бы его поймали, то расстреляли бы за терроризм».

Охваченный чувством вины Лебенбаум даже выплатил курьеру 3 тысячи крон (около 500 долларов) в качестве компенсации за утраченный трейлер. Вскоре Януш вернулся к работе и продолжил «тайно» доставлять материалы в Польшу по поручению Лебенбаума и Калеты.

Генерал, рядовой и все звания между ними

Но знаешь, когда ты стоишь один, в наручниках, со слезящимися от газа глазами, перед полицейскими, которые грозят тебе оружием… что ход лавины зависит от камня, об который она споткнется. И ты хочешь стать тем камнем, который изменит ход событий.

Адам Михник. Письма из тюрьмы и другие эссе

Череда провалов 1986–1987 годов, кульминацией которых стало дело Регины, повергла польскую оппозицию в глубокое уныние и отчаяние. Некомпетентность эмигрантов, усугубленная многолетними усилиями Службы безопасности по внедрению в ряды «Солидарности» в целом и в брюссельское бюро в частности, позволила польским спецслужбам взять под контроль ключевой канал коммуникации между Востоком и Западом, а также разоблачить и публично дискредитировать диссидентов как внутри страны, так и за рубежом.

Генерал Саревич с трудом сдерживал ликование. В докладе Ярузельскому он отмечал, что захват груза «Боевой Солидарности» привел к «усилению взаимной неприязни, возмущения, озлобленности и атмосферы недоверия между активистами как внутри страны, так и за ее пределами». Оппозиционеры начали обвинять друг друга, причем активисты подполья требовали, чтобы виновные в «организационной некомпетентности» в цепочке поставок «понесли наказание за последствия». Было принято решение, что Калете больше нельзя доверять контрабанду, а Милевскому даже предложили уйти с его должности.

Ситуация осложнилась еще больше, когда брюссельское бюро (не без помощи внедренных агентов польских спецслужб) провело тщательный анализ всех предыдущих поставок, который выявил, что контрабандисты предоставляли ложные сведения о своей деятельности и присваивали деньги. Это еще больше усилило поток взаимных обвинений.

Генерал Саревич предположил, что шведские власти, скорее всего, в будущем будут активно препятствовать контрабанде с их территории. Он также предвидел «негативную реакцию американских спонсоров “Солидарности”».

И здесь он не ошибся. Возмущенный Новак писал Гедройцу, что американцы считают этот последний, третий по счету, провал «возмутительной халатностью». Калета, по его мнению, оказался «абсолютно непригодным для должности министра контрабанды». После отстранения Хоецкого он постоянно находился под наблюдением варшавской контрразведки, «которая не спускала с него глаз».

Милевский, по словам Новака, был «полностью скомпрометирован… теперь и администрация [США], и профсоюзы считают его персоной нон грата. Отправлять самые секретные письма в одном грузе с печатными станками, пневматическими винтовками и электрошокерами – это позор». (Справедливости ради, вина Милевского здесь была минимальна.)

Когда несчастный глава брюссельского бюро появился на конференции АФТ-КПП во Флориде, его не поприветствовали и даже не предоставили слова. Новак признавался, что больше не в состоянии оказывать ему поддержку.

В Мезон-Лаффит царила такая мрачная атмосфера, что Гедройц не отвечал на это письмо несколько недель. В конце января он наконец-то написал ответ и признал, что положение дел «выглядит настолько плохо, насколько это возможно». Он тоже не собирался защищать Милевского от все громче звучащих требований его отставки, хотя замены ему так и не нашли. Фиаско еще больше осложнило поставки печатного оборудования, которые и без того почти сошли на нет.

«Калета отошел от дел, – писал Гедройц. – Шведское направление, увы, выдохлось, несмотря на то что Лебенбаум – большой оптимист. Он тоже отчасти виноват в последней неудаче: было непростительным легкомыслием отправлять письма таким образом». Кризис также негативно сказался и на оппозиционной политике внутри Польши: «Страна полностью расколота. Валенсу признают все, но его всё чаще критикуют. Буяк полон добрых намерений и энтузиазма, но он слишком наивен и подвержен влиянию так называемого “варшавского салона” во главе с [Адамом] Михником».

В сложившихся обстоятельствах единственным разумным решением было вновь обратиться к Хоецкому. Мирек был не из тех, кто радуется чужим промахам, но провалы шведского направления доказали его правоту. Его осторожная тактика транспортировки материалов небольшими партиями оказалась единственно эффективным методом работы. К тому же его феноменальное чутье в вопросах конспирации позволяло избегать жестких преследований со стороны СБ. «Он прирожденный заговорщик, – рассказывал Миндену один из его товарищей, – и будет придерживаться конспиративных методов даже тогда, когда в них больше нет нужды».

Хоецкий также оставался одной из немногих фигур среди эмигрантов «Солидарности», кого американцы и их союзники действительно высоко ценили. Новак по-прежнему испытывал к нему «большое доверие», а Гедройц высоко его ценил и тепло к нему относился. Проблемой оставались сложные отношения с Варшавой, где против него, по словам Гедройца, была развернута «целая кампания». Тем не менее соотечественники продолжали обращаться к нему с различными просьбами. Хотя было очевидно, что есть множество вещей, которые он не в силах организовать или решить, он всегда старался помочь: «Он просто не умеет отказывать [им]».

Минден также оставался его сторонником, с одобрением отзываясь о нем в отчетах для ЦРУ. Президент «Международного литературного центра» отмечал, что за многие годы их знакомства этот диссидент прошел долгий путь от «самоуверенного молодого борца за свободу», каким он предстал в 1981 году, до «гораздо более информированного, скептичного и осторожного лидера эмигрантской оппозиции». Теперь он мог, например, признать, что Ярузельский «далеко не так глуп, как мы думаем», а его пресс-секретарь Ежи Урбан «обладает немалым полемическим талантом».

В отличие от многих диссидентов-эмигрантов, которые постоянно грызлись между собой и затевали ожесточенные склоки по любому поводу, Хоецкий всегда выглядел сдержанным и рассудительным. «Его суждения куда разумнее, чем у большинства других изгнанников», – заключал Минден, характеризуя его как зрелого политического аналитика.

* * *

Все это время Хелена Лучиво отсутствовала в стране – она находилась в Соединенных Штатах, получив годичную стипендию для изучения проблем мира. Такую