Книжный клуб ЦРУ - Чарли Инглиш

возможность организовали ее друзья, супруги Джоанна и Лоуренс Вешлер. Лоуренс Вешлер работал журналистом в престижном издании The New Yorker. По сути, это было что-то вроде курса восстановления. Поездка стала для Хелены своеобразным лечением, возможностью отдохнуть от многолетнего напряжения.

Хотя Лучиво нравилась товарищеская атмосфера в редакции «Мазовецкого еженедельника», где большинство сотрудников были ее друзьями, она, как и многие другие активисты, была измотана затяжным характером противостояния. Она вспоминала, как однажды шла мимо заброшенной стройки станции метро в варшавском районе Урсынув (городские власти задумали построить там станцию, на которую на самом деле не было средств) и увидела, что люди поделили пустырь на маленькие участки, на которых выращивали овощи. «Какое им дело до нас или до “Солидарности”? Их больше волнуют собственные огороды», – подумала она.

Хелена никого не хотела этим упрекнуть, но ее угнетало, что жизнь идет своим чередом, пока подполье топчется на месте. Народная поддержка ослабевала, найти безопасное жилье становилось все сложнее, а режим не подавал признаков скорого краха. Казалось, что ей так и придется работать в подполье до глубокой старости, как минимум лет до семидесяти. Поэтому предложение о годичной стажировке в Рэдклиффском колледже в Кембридже (штат Массачусетс) пришлось как нельзя кстати. У властей по-прежнему не было на нее компромата, да и вообще они предпочитали, чтобы диссиденты находились за границей, а не сидели в Польше.

Находясь на Западе, Лучиво посетила Мезон-Лаффит, чтобы взять интервью для «Мазовецкого еженедельника» у Гедройца, которого она называла «величайшим польским редактором». Вилла, служившая ее главному спонсору местом проживания и одновременно штаб-квартирой, произвела на нее незабываемое впечатление. Она показалась ей «невероятно прекрасной» и «чрезвычайно важной», но ее шокировали слова Гедройца о том, что «Солидарность» не сможет победить коммунистов без кровопролития. Такие настроения представлялись ей «совершенно неприемлемыми» и подпитывали страх перед тем, что польские радикалы могут втянуть страну в гражданскую войну. Хелене хотелось сказать своему спонсору, что проливаться будет не его кровь, а ее и ее товарищей, но из вежливости она промолчала.

В конце 1987 года Лучиво вернулась в Польшу, намереваясь продолжить прерванную деятельность. Первые несколько месяцев ей казалось, что ничего не изменилось. Однако к концу года, пока Служба безопасности праздновала свои победы на ниве контрразведки, перед режимом Ярузельского замаячил новый кризис.

Основная проблема была та же, что стояла перед всеми коммунистическими лидерами, включая настроенного на реформы нового московского лидера Михаила Горбачёва. Экономика социалистических стран, боровшихся с трудностями на протяжении десятилетий, оказалась на грани краха.

Советская система породила общество, в котором некоторые элементы функционировали успешно, но многие другие были неэффективны или не работали вообще. Методы работы были устаревшими, управленцы погрязли в коррупции, условия труда оставались небезопасными, а качество продукции – неудовлетворительным.

Горбачёв планировал решить эти проблемы с помощью перестройки («реструктуризации») и гласности («открытости»), что подразумевало переход к более открытой системе, основанной на предпринимательской инициативе. Он также призывал восточноевропейские страны следовать тем же путем. Однако создание рыночной экономики в бедной стране с политической культурой, направленной на искоренение частной инициативы, представлялось почти неразрешимой задачей.

В феврале 1988 года партийное руководство снова было вынуждено повысить цены, контролируемые государством. Стоимость продуктов питания, аренды жилья и бензина выросла наполовину, электричества – вдвое, угля – втрое. Поляки давно привыкли к дефициту товаров, к необходимости экономить и изворачиваться, но теперь им грозила настоящая нищета. К весне почти сорок процентов населения в правительственных опросах называли себя «обнищавшими и нуждающимися». Исследовательская группа констатировала: «Социально-экономические трудности достигли критического уровня».

Стремительно нарастала готовность общества к насилию. Михник осознал всю серьезность ситуации, когда услышал жалобы одной знаменитой польской актрисы на то, что в ее многоквартирном доме уже пять дней нет отопления. «Если им с мужем холодно, значит, мерзнут и все остальные жильцы», – подумал он. Позднее Михник вспоминал: «Я понял, что с тем же столкнулся и Горбачев. Батареи объявили забастовку».

Экономический коллапс привел к новой волне беспорядков, которые начались в апреле. Эпицентром протестов стал сталелитейный гигант в Новой Гуте[102] под Краковом. Рабочие организовали сидячую забастовку, которая охватила половину 32-тысячного коллектива завода. В знак солидарности с металлургами началась стачка на Гданьской судоверфи имени Ленина, а затем цепная реакция вызвала подобные акции по всей стране.

Новое движение протеста возглавило следующее поколение польских рабочих – они были моложе, чем те, кто участвовал в исторических забастовках 1980 года, однако некоторые предприятия все же потребовали освобождения заключенных времен «Солидарности». В Гданьске лидеры забастовщиков пригласили присоединиться к их акции звезду «Польского августа» Леха Валенсу. Тот согласился.

Ответ правительства был предсказуем: массовые увольнения, пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию лидеров забастовок, запугивания и угрозы применения силы. В ночь с 4 на 5 мая в Новую Гуту было направлено элитное антитеррористическое подразделение «Тигр». Одетые в черное бойцы спецназа застали рабочих врасплох, пока те спали, захватили контроль над предприятием и арестовали 38 человек. Аналогичную силовую операцию бойцы ЗОМО провели на Ленинской верфи в Гданьске. Однако, если власти рассчитывали таким образом вернуть контроль над ситуацией, они жестоко просчитались. Как сказал тогда один западный дипломат: «Это ужасная ошибка. Худшего [власти] не могли придумать».

В том же месяце ЦРУ приступило к детальному моделированию возможного кризиса в Польше. В секретном документе оценки национальной разведки[103] были представлены три экстремальных сценария, наиболее вероятным из которых было «народное восстание». Предполагалось, что оно станет «широкомасштабным вызовом верховенству партии и, в конечном итоге, советскому влиянию».

Не зная о том, что Горбачёв уже исключил возможность военного вмешательства, аналитики утверждали: «В крайнем случае… нет оснований сомневаться в готовности [Горбачёва] вмешаться, чтобы сохранить партийное правление и решающее советское влияние в регионе». Несмотря на такую опасность, поддерживаемая США оппозиция продолжала свою работу по дестабилизации режима.

Забастовщики использовали закупленные ЦРУ радиоустройства, чтобы поддерживать связь с рабочими на других предприятиях, а западные радиостанции круглосуточно транслировали в страну новости о забастовках на польском языке. По данным одного из аналитических отчетов СБ, польская служба «Радио Свободная Европа»[104] посвящала этой теме девяносто процентов своего контента:

«Точно так же, как в 1980–1981 годах, передачи направлены на то, чтобы поощрять и формировать текущие события, – предупреждала разведка, – в некоторых случаях предоставляя польским оппозиционным активистам эфирное время, чтобы мобилизовать широкие массы польского общества, радикализировать требования по зарплате и расширить забастовки».

Возвращение Валенсы на судоверфь имени Ленина вдохновило новое поколение активистов, и оппозиция вновь сплотилась вокруг коренастого электрика с пышными усами. В августе он возглавил новую забастовку в Гданьске, присоединившись к общенациональной волне протестов. Основное требование бастующих было простым: восстановить