Часовой памяти - Коллектив авторов

– А помнишь, как мы на Малеевке такую же гречу сварили? – как ни в чём не бывало смотрел на меня старый друг.

Ещё бы мне её не помнить!

– Такую, да не такую, – поддержал я Олега, лишь бы отвлечься от неясной тревоги, закравшейся в сердце.

Вообще-то нам было что вспомнить. Историй за годы совместных скитаний, и весёлых, и грустных, порою забавных, а иногда и драматичных, что тонкими связующими ниточками протянулись от сердца к сердцу бойцов отряда, приковав нас друг к другу навсегда, в копилке памяти собралось немало.

– Та каша была всем кашам каша, – и я невольно фыркнул, сдерживая смех, рождённый воспоминанием. – Три дня мы её тогда ели, так и не доели – бобрам отдали.

– Ну да, – тихонько рассмеялся Олег. – «Горшочек – вари» называлась. Поедим, поедим, потом ставим разогревать, воды дольём, чтобы не пригорела, а её ещё больше становится…

– Да, были времена, – подвёл я итог и снова помрачнел. Вроде бы всё хорошо, все живы здоровы, собрались вот в кои-то веке вместе… Так отчего же кошки на душе скребутся? Прямо в клочья её рвут… – А теперь мгновения. Костя, на сгущёнку не налегай, в одном месте слипнуться может. Это ты какую уже банку цедишь, вторую?

– Третью, дядь Саш, – услужливо подсказал торопящийся к мойке с миской в руках Лёшка Ковалёв. Старший сын Агеева Константин, любящий «сгуху» до самоотречения, показал «стукачу» кулак, буркнул что-то нечленораздельное и, развернувшись к нам спиной, сделал шаг в сторону от кухни. Банку со сластью, однако же, из рук не выпустил.

Тем же вечером мы простились. А через пару месяцев жене Олега Лиле позвонили.

– Да, здравствуйте.

– Здравствуйте, Лиля. Вас ведь Лиля зовут?

– Лиля.

– А меня Виктор. Я был с вашим мужем в его последнем бою. У вас есть дети?

– Да, у меня двое детей до восемнадцати лет: семнадцать и одиннадцать.

– Он умер, как герой. Мы пришли к ним на помощь, вступили в бой. Он выдвинулся в разведку, получил ранение. Сумел добраться к нам в окоп. Я показал ему, где можно укрыться. Ему отстрелило челюсть и пробило плечо. Я его посадил, перевязал. Примотал челюсть к голове, оказал помощь, всё. А дальше пошли атаки. Дрон-камикадзе атаковал нашего с Оскола парня. Молодой его позывной, не помню, как звали. И от осколков погиб ваш муж. А того, Молодого, вообще располовинило.

– Он так там и остался лежать, да? – давила рвущиеся рыдания Лиля.

– Ну да. Все «двухсотые» остались там. Мы сами были ранены. Поэтому не было возможности его никак, ничего…

– А сколько их там ещё осталось?

– Ну на тот момент их там двое оставалось. Молодой, староосколец, и ваш муж.

– Скажите, вот эти точки, они ведь отмечены? Хотя бы поехать туда, забрать его, земле предать…

– Забрать мы его сами заберём. Но в дальнейшем показать место гибели… Я смог бы.

– Нужно же похоронить его. Как положено, – Лиля всё-таки не смогла сдержать слёз. – Дети, отец, чтобы ходили к нему на могилку, я… Разговаривать с ним.

– Мы вернём его на родину. Мы вернём его.

– Почему же так…

– Он погиб, как герой. Раненый, он сумел… Попросил меня подать ему его же рюкзак, в котором был боевой комплект, и он помогал, набрасывал мне патроны. Ну, мы бой вели, каждая секунда на счету была. Он держался, как герой, настоящий. Молодец!

– Как же так… – шептала она сквозь слёзы.

– Успокойтесь, успокойтесь.

– Если будет возможность, пожалуйста, достаньте его, ребята.

– Обязательно, обязательно.

– Но это точно был Олег? Гоголь, да?

– Да.

– Понятно. Это было когда? В какой день, не помните? Потому что мне пишут, что девятого без вести пропал. Но до этого парень сказал шестое или седьмое число.

– Бой был седьмого июля. Да я сам только через сутки оттуда выбрался. Раненый был. Точку нельзя было отдавать, мы ожидали подкрепление. Нельзя было отдавать. Ждали подкрепление и эвакуацию раненых. Побыли под хорошим обстрелом. Олег ведь со своими из разведки «языка» приволокли, а те озверели совсем и обрушили на нас весь кошмар.

– Подскажите… Что же я хотела спросить у вас… А его личные вещи какие-то будут передаваться?

– Ну, если личные вещи какие-то есть… Конечно, передадут. На боевые мы ходим без вещей. Минимум всего и максимум боекомплект.

– А это вы были где, на какой-то передней линии, да?

– Хм… Передней не бывает. Хохлов мы… Их речь слышно было.

– Спасибо большое.

– Крепитесь и…

– Как же крепиться-то?! Почему же они так быстро отправляют в бой? Только девятнадцатого июня из дома уехал, а уже второго июля на передовую отправили… Хотя бы ещё немного подготовили…

– Какого июня уехал?

– Девятнадцатого.

– Ну, значит, мы вместе ехали. Я сам со Старого Оскола. Я и Молодой.

– А у вас есть хоть какие-то фотографии?

– Здесь фотографироваться запрещено, и никто не будет этого делать.

– Нет, может быть, вы на полигоне фотографировались, раньше?

– Мы были в разных отделениях, я с вашим мужем не контактировал. Тот бой… Это был контакт мой первый и последний с ним. Я не был с ним знаком до боя. Но он показал себя настоящим человеком. Мы все, кто выжил, все под впечатлением его мужества.

– А вот скажите… Будет у него этот… Как это называется, за героизм награждение?

– Ну вот не знаю… Насчёт этого…

– Чтобы у детей память об отце осталась, о его подвиге.

– Не знаю. Он ведь пока пропавшим без вести считается. Сейчас пока вряд ли что-то будет. Да и вы о моём звонке не распространяйтесь. У нас это не приветствуется. Пропал без вести – значит, пропал, пока официально факт гибели установлен не будет.

– Пока ничего, да?

– Да. Потому что тело ещё не вытащили.

– Ну, если будет возможность, пожалуйста, достаньте его.

– Тела будем доставать, эвакуация работает. Приказ командира полка – доставать всех. Поэтому…

– Вы хоть напишите, когда достанете. Чтобы я знала, что уже достали.

– Конечно, конечно.

– Спасибо большое, до свидания.

– Крепитесь. До свидания.

Рыжая белка, с любопытством принюхивающаяся к кучке конфет на свежем холмике могилы, заметив меня, недовольно стрекотнула, спеша ретироваться. Через секунду её пышный хвост мелькнул на стволе растущей у часовни ели и исчез. Проводив пушистую проказницу взглядом, я усмехнулся, дивясь напористости жизни, кипевшей даже в местах ей антагоничных. Надо же… Прибежала откуда-то, поселилась и теперь порядки тут свои наводит. А может, так и надо? Нельзя, может быть, по-другому? Живое – оно ведь сильнее смерти. Творцом завещано, а Христос волю Отца своего нам наглядно передал.

Так, размышляя о высоком, я брёл по узким аллейкам городского кладбища, направляясь на встречу со старым другом. С другом, обнять которого мне уже было не суждено.

– Привет, братишка.

Я смотрел в глаза всё так же грустно улыбающегося с фотографии Олега и никак не мог справиться со вставшим в горле комом.

– Ну вот ты и дома.