Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

была короткой. Когда новоиспеченная пара была представлена Ляльке, он сказал женщине, указывая на мужчину: «Das ist dein Mann» (Это твой муж). Этим еще раз подтверждалось, что он один имел право распоряжаться любовью, также как жизнью и смертью. Следующей была религиозная церемония. Капо Меир, который был главой религиозно настроенных узников, изображал раввина.

Традиция соблюдалась во всех деталях. Немцы даже достали и принесли свадебный балдахин из одного еврейского местечка, недалеко от Треблинки. Церемония происходила вечером после работы. Присутствующие офицеры СС по этому случаю надели белые офицерские кители. После благословления Лялька произнес маленькую речь, в которой пожелал молодым долгой жизни и большого счастья. Оркестр Гольда в полной униформе сыграл свадебный марш.　

После Раковского подобным образом женились несколько других капо. Это была игра. Хацкель, который был честолюбив, женился на Переле, капо женщин. Она прибыла другим эшелоном и своим назначением на эту должность была обязана той враждебности, которую сразу возбудил ее скверный характер. Это была довольно хрупкая и непривлекательная женщина. Хацкель выбрал ее сам по прибытии эшелона. Поскольку кандидатов в мужья было значительно больше чем женщин, Лялька разрешил уже одобренным кандидатам самим выбирать себе подруг по прибытии эшелона.　

Свадьба Хацкеля предоставила Ляльке возможность разыграть одну из своих унизительных шуток, на которые он был мастер. Церемония должна была состояться под вечер. Во время переклички Лялька вызвал Хацкеля из рядов. Он объявил, что в благодарность за хорошую службу он и все узники приготовили ему подарок. Немного в стороне невозмутимо стоял Раковский, держа на вытянутых руках красивый и довольно объемистый сверток, перевязанный белой лентой. Хацкель покраснел от смущения и удовольствия и, заикаясь, произнес слова благодарности. Лялька, поглядывая на него с доброй улыбкой, добавил, что он человек благородный и знает, как вознаградить за лояльность, и что никогда еще не было никого, кто бы так заслужил этот подарок. Затем он передал сверток Хацкелю. Заикаясь все больше и больше, тот пытался вернуться в строй, но Лялька настоял, чтобы он открыл пакет.　

Напряжение тем временем нарастало, и все ждали в нетерпении. Хацкель развязал ленту и развернул бумагу. Еще одна бумажная обертка, затем третья, четвертая, пятая, под которой была маленькая картонная коробка. По запаху Хацкель понял, что в ней находится и остановился, красный от стыда. Но было слишком поздно, вокруг грянул взрыв смеха.　

— Они смеются, они умрут, — подумал Лялька.　

Самая богатая свадьба была сыграна, когда доктор Рыбак женился на женщине-враче по имени Ирена. Случай с доктором Рыбаком проливает свет на атмосферу, которая царила в лагере в то время. Она показывает, чем стал этот мир иллюзий и смерти, оказавшийся ареной действий немцев и Комитета. Доктор Рыбак прибыл в Треблинку с женой и двумя детьми. Он пережил их, потому что жизнь — это долг. Работая днем, помогая больным ночью, он принял на себя задачу облегчать боль и страдания своих братьев. Уцелевшие вспоминают ночь, когда он оперировал одного узника с ужасным абсцессом, в то время как товарищи больного, сгрудившись вокруг, пели чтобы заглушить его крики. С кустарными приспособлениями, без медикаментов, он проводил ночи, ведя отчаянную борьбу со смертью. Ночью он, благодаря своей смелости и упорству, мог спасти десять узников, но на следующий день двадцать могли быть направлены в «госпиталь». И все же он никогда не прекращал своей работы. В другой раз он провел всю ночь, делая переливание крови узнику, который умирал от истощения. На следующий день узник умер во время «забега смерти». Этим же вечером доктор Рыбак снова начал оперировать, утешать, ободрять. Он знал, что его сражение со смертью безнадежно, но не хотел думать об этом. Увлекаемый безотчетным чувством долга, каждую ночь он старался снова связать те нити жизни, которые немцы рвали в течение дня. Он заменил доктора Хоронжицкого после его смерти. Рыбак рассматривал свою позицию только как средство доставать медикаменты для узников. Он приносил их после работы, пряча под белым халатом, и передавал Кубе Якубовичу, дневальному, который распределял их в бараках. Это было во время эпидемии тифа. Когда прибыли женщины, доктор стал одеваться более элегантно. Узники замечали его вечером во дворе гетто, беседующим с доктором Иреной, молодой вдовой тридцати лет, которая прибыла в Треблинку с двумя детьми. Через некоторое время доктор Рыбак официально объявил о своем намерении.　

Лялька много сделал для этой пары, которая решилась продолжить игру жизни. После религиозной церемонии было разрешено посетить портновскую мастерскую. Немцы организовали буфет, и Лялька открыл бал танцем с невестой. Вечеринка затянулась далеко за полночь, с криками, взрывами смеха и волнами вальса, уходящими в небо, которое пылало от костров Лагеря Номер Два.　

Галевский, присутствовавший на вечеринке, на минуту ужаснулся той роли, которую он играл. Он лично одобрял торжества с самого начала. Вместо того, чтобы оказывать в этом вопросе сопротивление немцам, Комитет поощрял их усилия и старался увеличить размах торжеств. Галевский подумал о других узниках, запертых без воздуха, скученных в своих бараках на деревянных нарах так, что когда один хотел повернуться, все должны были переворачиваться вместе с ним; и он представил себе, что думают они о таких демонстрациях. Он подумал также о трупах, сжигаемых в другом лагере, вспомнил ранние дни Треблинки: самоубийства, Шокена, Берлинера, Хоронжицкого. Было что-то непонятное, невообразимое в том, что происходило сейчас. И он сам — что он делает здесь? Он пьет и слушает музыку? Что ужаснуло его больше всего — это то, что он может пить и его не тошнит, он может слушать музыку и забыть своих братьев. Конечно, это была стратегия, но не все можно было объяснить стратегией. Когда он вернулся в свой барак, он поделился этими мыслями с Зальцбергом и Курляндом.　

— Я знаю, — начал он, — немцы стараются обмануть нас, а мы стараемся обмануть их. Но это не объясняет, почему Рыбак любит эту женщину, почему она любит его и почему я получал удовольствие от выпивки и присутствия на этом безумном торжестве.　

— Мне самому это нравится, — ответил Курлянд. — А ведь я ближе к еврейской трагедии здесь, чем ты.　

— Неужели мы действительно стали рабами? Неужели мы перестали быть людьми?　

— Мы не люди и не рабы. Мы обитатели Треблинки.　

Тогда заговорил Зальцберг. Заключение в лагере нисколько не затронуло его нравственность и, хотя он не критиковал эти празднества, тем не менее избегал их.　

— В каком отношении обитатели Треблинки не люди? Кто скажет, что, очутившись в такой же ситуации, он не будет вести себя так же?　

— Люди, которые не любят жизнь, —