Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— В таком случае, любить жизнь — это кощунство? — тихо спросил Галевский. Вопрос повис в воздухе. Эхо вечеринки докатывалось к ним через дверь, которая вопреки инструкции была оставлена открытой. Ночь была мягкая, полная музыки, печали и надежды. Курлянд нарушил наступившую тишину.　

— Нам следует представить случай с доктором Рыбаком нашим раввинам. Грех ли это — жениться при таких обстоятельствах? Или это акт веры в жизнь?　

— Но человек может жить не заходя так далеко, — сказал Галевский.　

— Нет, невозможно жить в воздухе. Жить — значит есть, надеяться, любить. Жить — значит действовать. Мы любим жизнь, как любим женщину — душой и телом.　

И после небольшого молчания, как бы обдумывая свои слова, Курлянд добавил задумчиво:　

— Да, жизнь похожа на женщину, может быть, если мы не хотим страдать, не следует любить ее так горячо…　

Затем, помолчав еще, сказал:　

— Но я жалею людей, которые никогда не любили.　

Если любовная история доктора Рыбака окончилась браком, то были и другие, которые и зародились и окончились несчастливо. Треблинка превратилась в сложное общество, где наряду со священными узами брака существовала вечная трагедия любви.　

Яжик, сочинитель сатирических куплетов, молодой человек двадцати одного года, пережил вместе с семнадцатилетней девушкой историю Ромео и Джульетты. Он умел смеяться и знал, как заставить смеяться людей. В Треблинке он потерял всю семью, но каким-то чудом сохранил в себе юношескую душу. Ей было семнадцать, у нее были две длинные косы и лицо, похожее на цветок. Она тоже была сирота, беспомощная, обезумевшая от горя. Увидев ее в первый раз, Яжик забыл про Треблинку. Она была такая хрупкая, чистая и прекрасная. Она была как чудо, как мечта в этом мире безумия, смерти и ненависти. Он принес ей апельсин, и она ему улыбнулась. Начиная с этого дня, он перестал думать о чем-либо, кроме нее. Днем он говорил о ней, ночью он грезил ею. В короткие минуты свободы после окончания рабочего дня и до того момента, когда гасли огни, они сидели в одном из уголков двора гетто, и он брал ее руку в свою, чтобы забыть, чтобы заставить ее забыть. Без слов, застенчиво глядя друг на друга, улыбаясь иногда, они молчаливо переживали свою трогательную любовь, оберегая каждый момент, который мог оказаться последним. Ему был двадцать один год, ей было семнадцать лет.　

Июнь удлинил вечера до бесконечности, смешал свет дня с жаром неба, озаряемого заходящим солнцем. С каждым днем они все более неохотно расставались, услышав сигнал, предупреждающий о тушении огней. Однажды ночью Яжик пытался проникнуть к ней в барак. Скрываясь в углу двора, он ждал, когда двери бараков захлопнутся за узниками, но был замечен при последнем осмотре. Его положение официального комика спасло ему жизнь, но на следующее утро, на перекличке, он был приговорен к двадцати пяти ударам плетью. Он считал их, плача от боли, унижения и любви.　

В Треблинке Ромео и Джульетта не имели права умереть в объятиях друг друга.　

Его имя было Шломо. Все знали, что ее звали Малка. Он был капо «красной» команды, она только что окончила школу. Он был красив дикарской красотой, черный и очень крепкий. Она была белокурой и стройной, с глазами цвета голубого фарфора. Когда они встретились в первый раз, он носил сапоги и кавалерийские штаны, а в правой руке у него был огромный бич. Она могла бы убежать из гетто, в котором жила, немецкий офицер, очарованный ее красотой, предложил ей свою помощь. Она оказалась не в состоянии покинуть свою семью и предпочла умереть вместе с ней. Стоя в строю, голая, она ожидала смерти, которая освободит ее от унижения. Отказ прикрыть свою наготу был ее последним жестом гордости и неповиновения по отношению к убийцам. С высокомерием и презрением она разрешала им любоваться собой и хотела умереть.　

Шломо пришел позабавить себя. Он был одним из тех, кого Треблинка развратила. Когда он увидел ее, прекрасную и презрительную, покинутую и недоступную, что-то перевернулось у него внутри. Гражданский брак совершился на месте. «Das ist dein Mann», — сказал ей Лялька. Ей удалось сдержать слезы до вечера, но рыдания, которые душили ее весь день, прорвались, когда она вошла в барак. Религиозный обряд был совершен через несколько дней.　

Тем временем Шломо, этот дикарь, одаренный какой-то звериной красотой, преобразился. Капо-садист превратился в краснеющего школьника. Каждую ночь Малка рыдала и призывала смерть. Склонившись над ней, покорный, разделяющий ее отчаяние, он беседовал с ней часами, пока, ослабевшая, она не засыпала. Тогда, не двигаясь, он сидел около спящей, глядя на ее прекрасное лицо.　

Эти несколько часов, высвеченных пламенем погребальных костров, превратились для Шломо в моменты невыразимого счастья. Он говорил спящей какие-то бессмысленные дикие фразы или просто бесконечно повторял ее имя: «Малка, моя маленькая Малка, моя королева, моя любовь! Малка, я люблю тебя! Неужели это моя вина, что мы встретились в этом аду? Малка, я люблю тебя! Я люблю тебя! Мы скоро умрем, и я не увижу твоей улыбки. Раз мы должны умереть, прости меня, что я спас тебе жизнь».　

Иногда он начинал говорить в исступлении: «Я спасу тебя, Малка, мы убежим, мы действительно поженимся. Мы забудем, мы поселимся в Израиле, нашей стране, Малка, и у нас будут дети, они будут такие же белокурые как ты, сильные и счастливые. Я защищу тебя, Малка, и никто не обидит тебя. О, Малка, маленькая Малка! Как я люблю тебя!»　

Мало-помалу у Малки вошло в привычку притворяться спящей и прислушиваться к безумным речам ее «мужа». И незаметно, под влиянием его слов, что-то шевельнулось в ней, слабый пульс жизни, у которой была сладость любви и горечь смерти. Как-то ночью, опять притворяясь спящей, тронутая длинной страстной речью своего мучителя, она вдруг бросилась в его объятия, рыдая от горя и надежды. За день до этого она узнала о Комитете. Этим утром она первый раз мирно заснула.　

В последующие дни она старалась собрать больше информации о том, что готовилось. После того как ее заставили поклясться, что она ни слова не скажет Шломо, она была посвящена в подготовку к восстанию. Ее просили притворяться, что она счастлива здесь, притворяться, что она забыла, что такое Треблинка. И она начала жить, чтобы забыть, обмануть себя, обрести смелость. Покоренная любовью Шломо, она полюбила его. По-своему она прошла весь тот путь, который до нее прошли другие узники, и сейчас она хотела жить, она хотела верить, что жизнь все еще существует, что когда-нибудь