Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

этот кошмар кончится и будет страна, освещенная солнцем, омываемая морем, страна евреев. Она хотела жить, быть счастливой, иметь детей. Она любила. Она начала тоже нетерпеливо ждать вечера, когда снова увидит своего Шломо, который, чувствуя как она возвращается к жизни, любил ее все больше и больше.　

Как-то ночью у нее не было больше сил удержать внутри себя секрет о готовящемся восстании, и она рассказала ему то, что знала. Этой ночью Треблинка полностью исчезла для них! Позабыв о реальности, они начали строить планы. Они скроются отсюда вместе, спрячутся в лесу и дождутся конца войны. Потом они уедут в Землю Израильскую. Они поженятся и будут жить в кибуце. Солнце будет всегда. Будет голубая вода и такое же небо. У них будут дети, красивые как лето, счастливые как солнце, и когда-нибудь они расскажут им то, что вспомнят.　

Они забыли Трблинку. Но Треблинка не забыла их. Катастрофа произошла через несколько дней. Переле, которая завидовала Малке, донесла однажды Киве, что Малка была пьяна. В Треблинке пьянство каралось смертью. Вне себя от отчаяния, Малка оскорбила Киву, когда ее привели к нему. Это произошло днем, когда Шломо не было. Ему сообщил об этом узник, видевший, как Кива уводит Малку. Шломо бросился к нему и умолял спасти свою жену. Увидев возможность завербовать еще одного доносчика, Кива согласился не убивать ее.　

— Она будет переведена в Лагерь Номер Два, — объявил он.　

Шломо знал, что это значит, и начал умолять Киву снова, но у того был свой план.　

— Она вернется, если я буду доволен тобой.　

Шломо сразу же подумал о восстании. Все трое — Малка, Кива и Шломо — стояли по ту сторону сортировочной площади, около «госпиталя». Малка пристально смотрела на Шломо. Она чувствовала, что он колеблется и уже готов выдать тайну. Он, казалось, не видел ее, стоя с опущенной головой, погруженный в свою боль, не в состоянии решиться.　

Неожиданно он поднял глаза, и она поняла, что он выбрал предательство. Он уже собирался начать, но тут вступила она.　

— До свидания, Шломо. Встретимся, когда все это кончится.　

Шломо не понял, что она имеет в виду, но прочитал в ее глазах такую мольбу, что остановился. Они смотрели друг на друга в течение нескольких секунд. Затем Малка добавила: «Не нужно ничего говорить, дорогой, ты испортишь все».　

Шломо понял.　

— До свидания, Малка. Скоро мы будем вместе навсегда!　

Улыбнувшись ему, она повернулась и пошла. Когда он увидел ее удаляющуюся фигуру, Шломо понял, что он не может жить без нее и что даже свобода не имеет для него смысл без Малки. Какое ему дело до восстания, какое ему дело до мести, что ему свобода? Все, что он хотел — это быть с Малкой, жить с ней, не имеет значения где, не имеет значения как. Ослепленный любовью, он больше не думал ни о чем, кроме нее, и был готов сделать все, что угодно, чтобы увидеть ее вновь. Он провел последующие дни в раздирающих душу сомнениях. Десять раз он был готов пойти и донести о восстании, и десять раз он видел лицо Малки: напряженное, повелевающее и умоляющее. Он не мог ослушаться ее. Он знал, если он это сделает, она никогда не простит его.　

Мысль пришла к нему однажды вечером, когда он сидел в углу двора гетто, глядя на дым, поднимающийся из-за высокой песчаной насыпи. Каждый день он наблюдал за этим дымом который уже превратился в символ лагеря. Этим вечером он понял, что без Малки для него нет жизни. И он решил проникнуть к ней. Лялька отсутствовал. «Как только он вернется, я попрошу его перевести меня в Лагерь Номер Два. Конечно, я умру там, но, по крайней мере, сначала увижу ее», — решил Шломо.　

Лялька громко рассмеялся, когда услышал его просьбу. Он нашел случай забавным, но согласился удовлетворить просьбу, предупредив, что «там» он уже не будет капо, а будет весь день таскать трупы. Шломо это было безразлично, он был готов на все, только бы снова увидеть свою Малку.　

Он был в Лагере Номер Два на следующий день.　

Влекомая своим внутренним течением, «светская» жизнь лагеря продолжала развиваться. Вначале осторожно, а затем все более и более открыто в гетто появилось что-то вроде кабаре. Идея пришла после свадьбы доктора Рыбака. Началось с того, что у Гольда появилась привычка приходить каждый вечер в портновскую мастерскую музицировать, и привилегированные, пользуясь некоторой свободой, тоже стали приходить туда. Однажды кто-то привел свою жену, затем явились все жены. Музыка, женщины и мужчины — узники начали танцевать. Наступило лето, танцы вызывали жажду, и люди приносили выпивку.　

Когда об этом прослышал Лялька, он не только не запретил сборища, но начал сам снабжать приходящих спиртным и приветствовал желание эсэсовцев приходить в «кабаре». Первый раз атмосфера была напряженной, но эсэсовцы знали, как заставить людей забыть, кем они были. Вскоре заключенные перестали замечать их присутствие. В дополнение к танцам появились другие развлечения ночного клуба. Между евреями и эсэсовцами появились какие-то отношения. Все это не мешало эсэсовцам убивать евреев в течение дня, но перспектива скорого расставания немного смягчала их. Они были вместе так долго, у них были общие воспоминания, и, наконец, этот лагерь был чем-то вроде совместного предприятия. Начало было трудное, Всевышний знает, но они прожили эти трудности вместе, страдали вместе, каждый по-своему, конечно, а теперь собирались расставаться. Здешние евреи уйдут к своему народу, а эсэсовцев переведут в другой лагерь, к другим узникам, которых они не будут знать. Как тяжела жизнь!

Были эсэсовцы, которые предпочитали приходить в барак послушать, как евреи в долгие вечерние часы поют свои прекрасные печальные песни. Офицеры сидели под окнами опершись спинами о стены бараков, в ностальгических грезах они слушали, глубоко тронутые, песни смерти и надежды, которые струились в светящуюся ночь. Была одна песня, которую они особенно любили. Это была похоронная песня, которую капо Меир вел как бесконечное рыдание. Вся печаль земли прорывалась в этих чуждых звуках, которые поднимались до мучительного крика и падали вновь, медленно и торжественно, как величественная траурная церемония. Далеко за полночь звучали из бараков еврейские песни, и ностальгические офицеры СС с чувством внимали им. Наиболее известная рассказывала о еврейской маме, такой любящей и хорошей, заботящейся о каждом в своей бедной семье. Другая говорила, что пусть еврей беден и нуждается, но он все равно богат, так как у него есть Б-г. Иногда голос поющего сливался с рыданиями одного из