Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Если немцы настороже, у нас нет ни одного шанса, ни один человек не выйдет отсюда живым. И мы не должны забывать, что наша цель не избежать нашей собственной смерти, а вывести отсюда достаточно людей, чтобы, по крайней мере, один уцелел и был в состоянии рассказать. Мы не отчаявшиеся! Наша цель — не самоубийство! У нас есть миссия, которую мы обязаны выполнить. Я не боюсь умереть. Я хочу, чтобы кто- нибудь смог рассказать о трагедии нашей смерти.　

— Ты — сломленный человек, — швырнул Рудек ему в лицо. Но Рудеку пришлось сдаться. Комитет решил ждать.　

Рвы пустели. Пир продолжался.　

В этом невероятно чувствительном мире напряжение перешло границы, и все происходило в магической и нереальной атмосфере. Каждый день Комитет ходил по краю пропасти, избегая катастрофы только чудом. Один раз Курлянд подумал, что все кончено.　

«Естественный отбор» — система Ляльки — продолжала действовать неотвратимо. Обычно это происходило вечером, во время переклички. Именно в этот день Кива решил ликвидировать целое подразделение, в котором работало много слабых. Оно было создано самими узниками, для того чтобы дать менее напряженную работу своим истощенным товарищам. Работа была настолько же легкой, насколько бесполезной. Она состояла в окраске ручек бачков в черный цвет. Почему бы и нет? Длительное время немцы закрывали на это глаза. Затем однажды, возможно, чтобы облегчить себе работу по　окончательной ликвидации, они вывели узников этой команды и направили их в «госпиталь».　

Среди приговоренных был бывший варшавский журналист по имени Кроненберг. Это был мужчина средних лет, больной, на грани истощения. Когда он подошел к краю рва, его охватило страстное, отвратительное желание жить, ужасный страх смерти. Он знал, что восстание близко, и не мог вынести мысли о смерти, когда избавление было уже так недалеко. Пережить все это только для того, чтобы умереть сейчас, было невозможно — это было слишком. Столько усилий напрасно, так много страданий, и все равно умереть, сейчас, когда жизнь может начаться снова. Он умоляюще поднял глаза и стал, рыдая, упрашивать украинца, который уже подымал автомат, пожалеть его. Тот, не привыкший к тому, что евреи сопротивляются смерти, остановился. У Курлянда, который слышал крики и рыдания узника, упало сердце. Был момент колебания, когда все трое смотрели друг на друга. Тогда обреченный заговорил снова с каким-то бешенством в голосе. Автомат украинца снова начал подниматься к шее узника, который уже заикался. Курлянд почувствовал, что произойдет, еще до того, как это случилось.　

Неожиданно подняв голову, Кроненберг закричал:　

— Спаси меня, и я открою тебе тайну, оставь мне жизнь, и я расскажу о заговоре. — Не слушая его, украинец был готов нажать курок, когда потеряв контроль над собой, Кроненберг заорал:　

— Здесь есть люди, которые готовят восстание. Они хотят уничтожить лагерь.　

Украинец заколебался. Смертельно бледный, Курлянд решился на крайнюю меру. Он встал и направился к украинцу, который повернулся к нему. Курлянд постучал себя по лбу с понимающей улыбкой, чтобы показать, что Кроненберг сошел с ума. Украинец улыбнулся в ответ и нажал спусковой крючок.　

— Бедняга! — сказал Курлянд. — Он был не в себе, смерть для него благо.　

Остальные приговоренные видели эту сцену. Они опустили головы, бормоча «Шма, Исраэль» — «Слушай, Израиль, господь Б-г наш един». Украинец поднял свой автомат второй раз, затем третий, четвертый, каждый раз бормотание становилось слабее, пока не закончилось. Он выпрямился и улыбнулся — работа была закончена.　

Курлянд еще дрожал, когда он описывал происшедшее Комитету.　

Рвы пустели. Постепенно узников охватывала паника.　

Маскировочная команда сделала попытку восстания. Один раз влесу, узники начали медленно наступать на конвоиров. Клейнман с трудом остановил их, пока дело не зашло далеко и конвоирыне заметили их. Сцена напоминала представление немых. Не было сказано ни слова, все происходило молча Клейнман выиграл, но он знал, что в следующий раз он будет не в состоянии сдержать людей. Вечером он доложил Комитету:　

— Люди на грани. Взрыв возможен в любой момент. Мы больше не управляем движением, которое начали.　

Рвы пустели. Треблинка превратилась пороховую бочку.　

В Лагере Номер Два положение было еще хуже. Ночью в бараках люди говорили только о восстании. Адольф, до сих пор управлявший ситуацией, теперь начал терять над ней контроль. Он сам был глубоко потрясен сценами, которые видел в день прибытия эшелона с последними повстанцами из Варшавы. Чтобы успокоить людей, он умножил развлечения. Все стало дозволено. У Адольфа не было выбора, кроме как поощрять все это, но он знал, что когда ситуация окончательно выйдет из- под его контроля, он будет не в состоянии отвечать ни за что. Тайна восстания зависела от какой-нибудь шутки или словечка, сказанного просто так. Каждый вечер немцы смешивались с узниками, и каждый раз Адольф дрожал, что кто-либо нападет на них или один из них услышит, что скоро будут сведены счеты. Но он также знал, что если попытается остановить раскрученную машину, она взорвется. Единственный шанс — опередить события.　

Женщины теперь расхаживали по двору полуголые среди подшучивающих узников. В прачечной они снимали с себя все. Зрелище приводило людей в исступление. Но Адольф уже не заботился о нравственности. Годилось все что угодно, все, что держало людей под контролем. Каждую ночь он умолял Джело послать сигнал бедствия в Лагерь Номер Один. Каждый день Джело все более и более настойчиво требовал от Комитета определить дату.　

Рвы пустели, а члены Комитета все выжидали. Они казались зачарованным и беспомощным перед лицом этих сил, которые они сами выпустили на волю, а теперь были не в состоянии контролировать. По мнению Галевского было бы безумием начинать восстание сейчас. Надзор был слишком строг, и атмосфера чрезмерно напряжена. Без устали он повторял, что сначала надо успокоить людей, чья нервозность увеличивает подозрительность немцев.　

Но евреев больше нельзя было успокоить. Нереальность этого мира, жажда восстания, постоянное присутствие смерти смешалось в них и превратило в пылающие факелы. Кроме массы узников были члены ударных бригад, которые потеряли всякий самоконтроль. Герцель Вайнштейн и несколько других договорились с заведующим инструментальной мастерской которого, за его уродливость, называли «Обезьяна», рыть туннель! Мастерская примыкала к баракам. Они рыли туннель под стеной по очереди каждую ночь. Они проскальзывали в мастерскую, где был вход в туннель. Вырытая земля была плохо спрятана, и самый поверхностный осмотр мог все раскрыть.　

Рвы все пустели.　

В Лагере Номер Два пепел, оставшийся после просеивания и