Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

то, что сотворил это солнце, за то, что позволяет смотреть на него. Он подходит к окну и далеко, за тройным ограждением колючей проволоки, видит поля, влажные от росы, над которыми стелется легкая утренняя дымка. Он будет жить, он знает это. Жизнь слишком сильна, ничто не может сопротивляться ей.

Бараки медленно просыпаются к жизни. Зильбер возвращается к нарам и вытягивается неподвижно, купаясь в свете этого лучистого дня.　

Шесть часов утра. Начинается перекличка. Герцель Вайнштейн не может оторвать глаз от двух старых деревьев, черных и неподвижных, между которыми маршируют офицеры СС. Безмолвные свидетели стольких драм, они поднимают свои сучковатые ветви, безразличные и спокойные.　

Галевский выходит вперед, держась прямо только усилием воли, шагая твердо, чтобы не упасть. Он останавливается, изможденный и усталый. Его рот открывается, он говорит:　

— Новый день начинается. Он не будет последним. Я надеюсь, что каждый будет стараться, как всегда, — смена тона, — сделать свою работу как можно лучше.　

Его лицо светлеет и узники видят, что он подмигивает.　

— Наши господа, немцы, сдержали свое обещание, и мы, те, кто был здесь все время, знаем, что они сделали для нас. Теперь наша очередь сдержать свое обещание — сделать нашу работу хорошо.　

Он обернулся к немцам и отдал честь.　

Девять часов. Генек поворачивает свою повозку на дорожку, ведущую к арсеналу. Только солнце, золотящее отдельные камушки — другое. Те же бараки, те же часовые на обоих углах, те же узники в нескольких метрах позади. Ничего не изменилось с того времени. Уже пять месяцев…　

В свежем чистом воздухе колеса скрипят по гравию, болтаются и останавливаются. Первые ноты «Хатиквы» поднимаются меланхолично. Окно уже открыто. Все три коробки показываются одновременно. Одним движением узник кладет их на дно повозки.　

Генек смотрит на одного часового, затем на другого, чувствует, как повозка дернулась три раза. Комитет решил взять автоматы тоже. Генек видит приклады, появляющиеся один за другим. Они возникают, наклоняются и исчезают. Появляется рука и дает сигнал. Окно закрывается снова. Повозка отъезжает. Все происходит без единого слова.　

По новому плану автоматы распределяются между двумя пунктами: картофельным погребом и гаражом. Подъезжая к гаражу, Генек замедляет ход. Узник подходит к нему.　

— Пять автоматов, — шепчет Генек, не поворачивая головы. Повозка останавливается около кучи хлама. Три узника стоят неподвижно. Неожиданно они наклоняются, хватают столько мусора, сколько могут нести и торопятся прочь. Появляются другие и создается что-то, напоминающее цепь, ползущую к двери барака.　

Оружие проносится по цепи, и она исчезает так же быстро, как образовалась. Повозка отъезжает. Главная улица спокойна. Поворачивая на улицу Переселенцев, Генек встречает немца. Немец смотрит на него, и Генек пугается, но эсэсовец неожиданно улыбается ему.　

Картофельный подвал. Новая цепь, новая дрожь. Она рассеивается, и ничего не остается. Генек видит, как Галевский подходит и исчезает в подвале. Боковым зрением он видит на его лице улыбку. Счастье бурлит в крови и захватывает его целиком.　

Десять часов. В Лагере Номер Два работа уже давно началась. Джело передал приказ: работать как можно медленнее, даже если будут бить. Трупы громоздились все выше и выше около костров. Джело играет свою последнюю комедию. Он кричит и размахивает наобум кнутом по спинам, которые движутся, как в замедленном кино. Но ни удары, ни проклятия не ускоряют это движение.　

Адольф переходит от группы к группе — там сжигает, там грузит, там высыпает корзины золы на решето: он проверяет все, воодушевляет людей, напоминает инструкции. Но постепенно время проходит, и он видит, как появляется и глубоко сидит в глазах узников один вопрос, одна боль. Это последний день? Это будет день нашей победы или смерти?　

Одиннадцать часов. Команда подметальщиков «Дороги на небеса» не отправлена сегодня на работу: контакт с Лагерем Номер Один прерван.　

Кажется, все под угрозой. Только один человек может спасти положение: Верник. Выслушаем его свидетельство:　

«Руководители были озабочены, так как мы не имели инструкций о времени восстания. Я не мог стоять на одном месте и должен был постоянно следить за собой, чтобы не вызвать возрастающих подозрений. Я старался сконцентрироваться на своей работе, но я знал: если я не найду пути связаться с Лагерем Номер Один — мы проиграли. Мысль о жалкой смерти после таких страданий и таких усилий была невыносимой. Необходимо было добиться успеха для себя самого, для остальных, для мира, чтобы спасти себя, спасти всех, рассказать… Из большого двора, где мои товарищи переживали свою бесконечную смерть, поднималась волна агонии и захватывала меня, и все внутри у меня переворачивалось. Я знал, что этот день определяет оправдание или приговор нашей длительной муке, нашему страшному соучастию. Под палящим солнцем и смерть и агония издавали смердящий запах…　

Наконец, я придумал способ. Мой начальник-немец, чье имя я уже не помню и которого мы прозвали «Коричневая рубашка», уважал меня немного, так как восхищался моим профессиональным умением.　

Я подошел к нему и сказал, что мне нужны строительные доски (дерево хранилось в Лагере Номер Один). Это был наш последний шанс. Когда он ответил, что пойдет туда сам с несколькими людьми, я почувствовал пустоту в желудке и бросился в конец мастерской.

Я не помнил, сколько времени они отсутствовали и что в это время делал я, но когда я увидел «Коричневую рубашку» в дверях, во мне вновь появилось желание жить и продолжать борьбу. Последняя хитрость пришла мне на ум в это мгновение. Я осмотрел доски, снял размеры и отбросил их с разочарованием, сказав, что они не подходят. «Коричневая рубашка» спросил меня, хочу ли я, чтобы он принес мне другие. Я ответил, что мы потеряем целый день в хождениях туда и обратно, и было бы лучше, если бы я сходил сам. Должно быть, у него был приказ, он выглядел растерянным. Я добавил, что мне, вообще говоря, все равно, и если я не получу досок сегодня, я могу подождать. После долгого молчания и колебания он приказал мне пойти самому.　

Я уже не был в Лагере Номер Один некоторое время и не знал, как будет мне сообщен сигнал. Я вошел в лагерь, нервно оглядываясь по сторонам, нетерпеливо всматриваясь в спокойные и отрешенные лица проходящих мимо узников. Мои вопросы не производили на них впечатления, и их глаза, казалось, оставались безразличными. Заведующий складом строительного леса был еврей лет пятидесяти, который носил очки. Я знал его в лицо и больше ничего. Когда я вошел на склад, я подумал, что ничего не выйдет. Он