Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

взглянул на меня, отсутствующим взглядом, и его лицо не выражало ничего, кроме скуки, ничего, кроме горькой замедленной агонии. Я подумал, что должно быть, дата опять отложена. Пока мои сопровождающие занимали немца разговором, я пошел в глубь барака выбрать несколько досок. Там было темно, и после ослепительного блеска дня я с трудом мог различать окружающие меня предметы. Неожиданно я услышал какой-то шепот. Я задрожал и медленно поднял голову. Заведующий складом стоял передо мной. Медленно, ни один мускул на лице не дрогнул, он повторил: «Сегодня в четыре». Затем добавил шепотом: «Сигнал — взрыв гранаты». Лихорадочно я собрал несколько досок и приказал сопровождающим взять их. Когда мы опять вышли на воздух, солнце вошло в мое сердце».　

Напечатано тайно в 1944 году в Варшаве Еврейским Координационным Комитетом.

В Лагере Номер Два новость распространилась мгновенно. Шум голосов нарастал. Молитвы, погребальные песни, дикие крики: «Сегодня земля разверзнется! Сегодня Судный День». Кнуты свистели, дубинки падали, люди бегали все быстрее и быстрее, и в то время как огромный ров разевал свою пасть и источал смерть, по безоблачному небу солнце продолжало свой победный марш к зениту.　

Полдень. В Лагере Номер Один колонны возвращаются в гетто получить свои миски баланды и горбушки окаменевшего хлеба. Громко и фальшиво они поют гимн Треблинки: «Пока знак не подаст судьба». «Это Галевский подал нам сегодня утром знак», — подумал Герцель Вайнштейн. Их животы сведены ожиданием, люди даже не подходят получить свои миски. Командиры групп заставляют их выстроиться в очередь у раздаточных окошек. «Как обычно — все должно происходить как обычно». Очередь молчаливо выстраивается. Они стоят неподвижно на жаре. Получив еду, люди отходят и садятся в пыль. Никто не ест. Под белым от жары небом абсолютное молчание.　

Час. В Лагере Номер Два работа заканчивается. Необходимо признать: не все тела, уже вынутые из рва, будут сегодня сожжены. Герберт Флосс разгневан. Петцингер угрожает. Запах становится удушающим, и люди, под действием жары и вони из рва, покачиваются. Некоторые падают. Джело подходит к Петцингеру и вызывается добровольно закончить работу после обеда. Он возьмет бригаду выносливых узников. Эсэсовец благодарит его и обещает двойной рацион.　

За колючей проволокой, окружающей бараки, люди изнемогают под неумолимым солнцем. Жара и напряжение сжимают их в тиски.　

Два часа. От длительного истощающего ожидания узники начинают постепенно терять контроль над собой. Перед тем, как возобновить работу, Джело приказывает Вайнштейну, охраннику барака, закрыть их внутри. Он уходит складывать костры. Охранник-украинец закрывает за ним ворота.　

Два часа пятнадцать минут. Заведующий кухней подходит к украинцу. Бак с водой пуст, и необходимо наполнить его. Украинец согласился оставить ворота открытыми, и начинается движение между кухней и колодцем, расположенным на расстоянии двадцати метров за проволокой.　

Два тридцать. В Лагере Номер Один жара вымела немцев и украинцев, которые пошли вздремнуть. Курлянд один в «госпитале». Он приводит в порядок свои бумаги и медленно, если не сказать неохотно, направляется к месту сбора Комитета. Вскоре он умрет, но вначале он должен еще повоевать. Опустошение и жалость охватывают его. Белый от солнечного света лагерь выглядит покинутым и молчаливым. Курлянд медленно пересекает его навстречу своей последней миссии, последнему сражению.　

Три часа. В Лагере Номер Два в запертых бараках удушающая жара. Напряжение узников достигает критической точки.　

Вокруг костров, молча, работают люди Джело. Сидя в тени колодца, три украинца пьют водку, принесенную евреями с кухни. Они разговаривают и кажутся дружелюбными.　

У подножия вышек другие евреи завязывают с часовыми знакомый диалог. В солнечном свете их ладони время от времени отливают желтым блеском. И один за другим часовые спускаются вниз.

Три тридцать. В Лагере Номер Один офицер СС медленно прогуливается в зоологическом саду. Капо Судович подходит к нему и говорит несколько слов. Они отбывают вместе. Абрам Зильбер сидит на корточках на лужайке, делая вид, что украшает ее, и провожает их взглядом.　

Словно паря в нескольких сантиметрах над землей, которая вибрирует от жары, дезинфекционная команда, тайный дозор, скользит над белой поверхностью широкой лужайки.　

Три сорок. В портновской мастерской, где уже собрались Галевский, Зальцберг и Курлянд, стоит молчание. Дверь барака открыта настежь, но застывший воздух не дает ни ветерка.　

Оглядывая двор, с лицом, подставленным солнцу, Галевский с трудом собирает одну за другой нити своей памяти. Разобрав вновь все детали восстания и уверив себя еще раз, что все в порядке, он переходит к мучительным воспоминаниям своего долгого пути: встреча с Шокеном и Берлинером, их первое сражение, его комендантство, ощущение его предназначения, дружба в аду, затем бегство Шокена, смерть Берлинера и вновь одиночество, длинная ночь мучений, Адольф, затем Хоронжицкий, Курлянд, Зальцберг, Монек и, наконец, Джело. Зима, эпидемия, первая попытка восстания, неудача, эшелоны, прибывающие нескончаемо, как повторяющийся лейтмотив, напоминающий, что смерть — это их дело. Весна, празднества, новое восстание, грядущая победа мертвых, побег из могилы. Сегодня он уверен в успехе, он знает, что умрет через несколько часов — оправданный, отмщенный, умиротворенный. Одно, последнее усилие — и все будет кончено. Сладкая пустота уже заполняет его душу. Слезы застилают окружающий мир, взгляд туманится, и он ничего не видит.　

Вдруг слышен крик. Тупой и полный боли. Бараки застывают. Галевский дрожит.　

Как дурное предзнаменование, Кива, Ангел Смерти, идет по гетто. В предчувствии катастрофы люди следят за его продвижением. Своей тяжелой походкой он достигает двери огромного барака. Темнота скрывает его. Время останавливается.　

Тридцать секунд. Минута. Две минуты. Вопль. Темный прямоугольник двери оживает. Три фигуры появляются на свет. Две первых с опущенными головами и за ними Кива.　

Двое узников прятались в бараке. Они опустошают свои карманы: падают золотые монеты.　

Галевский наблюдает, как Кива подталкивает их к воротам гетто по направлению к «госпиталю».　

Курлянд вспоминает историю Кроненберга и шепчет:　

— Они заговорят. Мы должны начать восстание немедленно.　

— Нужен доброволец убить Киву!　

И статуи возвращаются к жизни. Все бросаются вперед. Галевский выбирает Воломанчика, бывшего вора из Варшавы которого Адольф считал одним из самых надежных своих помощников.

Ударная группа Комитета имела в своем распоряжении пять винтовок, револьвер и гранату, которая должна была подать сигнал. Воломанчик берет винтовку. Он бежит через гетто и занимает позицию за углом большого барака. Он становится на колено, упирает приклад в плечо и ждет.　

Кива идет вдоль ограды гетто. В тридцати метрах Воломанчик следит за ним через глазок прицела. Он видит его, может различить каждую черточку его лица. Указательный палец медленно ложится на спусковой крючок. Кива идет. Через секунду он