Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

повторного сжигания, был смешан с песком, и рвы были засыпаны этой смесью. На поверхности была посажена трава и проложены дорожки, посыпанные белым гравием. Были установлены деревянные скамейки, как в каком-нибудь, общественном парке. Малейшее напоминание о функции Треблинки исчезло. Рвы пустели.　

При виде этого мирного Луна-парка узниками овладевало странное беспокойство. Теперь больше не смерть страшила их, а небытие: пропажа каких-либо следов человеческой жизни и памяти. Смерть естественна, она часть исторического течения. Но небытие ведет человека к краю той пропасти, которой был мир перед актом Создания. Перед лицом небытия все перестает существовать. Песни превращаются в вопли, танцы — в языческие ритуалы.　

В этой атмосфере был вскрыт последний ров. Он содержал десять тысяч трупов. Десять тысяч тел означало две недели. Джело послал ультиматум. Ответ пришел на следующий день:　

«Понедельник, 2 августа 1943. Подтверждаем это утро как планировалось. Сигналом к началу будет крик «Революция в Берлине».

Глава XXVII

Солнце плыло по небу. Был прекрасный жаркий день, наступил вечер, мягкий и светлый. Последняя ночь опускалась на Треблинку.　

В Лагере Номер Два Шломо удалось побыть несколько минут с Малкой в тихом уголке, во дворе. Охваченные волнением, они не могли говорить. Их немой диалог состоял из взглядов, вздохов и пожатий рук. Будет ли конец Треблинки и концом их любви? Малка казалась опустошенной, она безвольно прислонилась к колючей проволоке, ее глаза закрылись, она как будто желала умереть здесь. Страстно обняв ее, Шломо произнес:　

— Я приду за тобой завтра, и мы убежим вместе!　

— Да, завтра мы убежим вместе, — отвечала она мечтательно.　

Шолек Блюменталь, бывший ассистент доктора Циммермана, лежал на своих нарах. Болезнь костей сковала его суставы, и он не мог без боли шевельнуть ни рукой, ни ногой. Это чудо, что немцы до сих пор его не убили. Но сейчас это не имело значения. Он знал, что завтра он не будет в состоянии убежать и все равно умрет. Молча, он наблюдал за отблесками пламени костров, играющими на стене барака. Он не спал. Завтра он уснет навсегда.　

Иосиф Раппопорт, прижавшись к своему другу Пассомонику, старался сдержать свои чувства. Как только он закрывал глаза, ему представлялся лагерь, пожираемый пламенем. Но желая зафиксировать в себе каждую деталь последних мгновений Треблинки, он тотчас открывал их. «Я не должен забыть ничего. Я должен запомнить все», — повторял он себе снова и снова, и сцены Дантова ада метались в его голове. Чтобы обуздать смешавшийся поток мыслей, чтобы уверить себя, что он запомнил все, он задавал себе вопросы. Прибытие? Провал — он уже не помнил дату. Проблеск: о, да это было в день праздника Рош ха-Шана или днем раньше. Он вспомнил отчетливо: это было в тот вечер, когда Берлинер убил Биласа. Прорвав оковы его воли, память обратилась в кошмар, и он теснее прижался к Пассомонику. Унесенный воспоминаниями, он снова вызвал в памяти прибытие в Лагерь Номер Два и как он сжался при виде куч трупов, и Эрвина, садиста-эсэсовца, убивавшего по пятьдесят узников в день для развлечения. Стоя на маленьком мыске из песка, Эрвин подзывал выбранных им, которые бросались вперед, чтобы побыстрее окончить все, снимая на бегу одежду. Когда они падали к его ногам, они были почти голые — таков был приказ. Тех, кто не успевал раздеваться, жестоко били перед смертью. Также как и тех, кто слишком медлили или недостаточно низко склоняли голову. И узники подчинялись. Они подбегали, снимали одежду, падали на колени и наклоняли головы — все сливалось в одно движение. Самые счастливые умирали мгновенно. Это было похоже на фантастический балет ужаса.　

— Ты спишь? — прошептал Пассомоник.　

— Нет, меня мучают кошмары. Ты помнишь ворона?　

— Да.　

— Еще никто не страдал так, как мы.　

— Да.　

— Ты думаешь, нам удастся?　

— Да.　

— Мы увидим когда-нибудь друг друга?　

— Нет.　

— Завтра мы будем спать в лесу, во мху, огромные деревья будут над нашими головами. Воздух будет сладко пахнуть. Не будет ни звука, мы заснем навсегда. Я уже вижу себя лежащим, смотрящим в небо, слушающим шум ветра, вдыхающим чистый воздух. Свобода — это прекрасно, жизнь прекрасна.　

— Да.　

— Ты думаешь так же?　

— Да. Но вначале будет чуточку погорячее.　

— Мы побьем их, да?　

— Да.　

— Ты уверен?　

— Да.　

— Я люблю тебя, Пассомоник. Ты мой единственный друг.　

Джело и Адольф лежали рядом.

— Ну вот, все кончено, — сказал Джело.　

— Ты имеешь в виду для нас. Но не для других. Это никогда не кончается.　

— Что ты думаешь о плане?　

— Могло быть хуже. У нас есть шанс вывести отсюда нескольких человек.　

— Ты думаешь, немцы подозревают что-нибудь? Нет. По крайней мере, они не знают ничего, но, тем не менее, они настороже. Они не верят нам. До сих пор они были в состоянии убедить нас, что есть маленькая надежда, но теперь все: больше нет надежды, больше нет ничего. Они знали, это будет не так просто. Я думаю, они планируют окружить лагерь танками в день, выбранный для ликвидации.　

— Но мы опередим их.　

— Буквально на мгновение.　

— Как ты думаешь, что случилось с Комитетом?　

— Они желали совершенства и не могли принять решения. И к тому же они — не люди действия. Были также страх и неопределенность. Постарайся представить, через что они прошли с того первого дня, как пришли немцы: желтая звезда, гетто, голод, избиения, страх, коварно вкравшаяся надежда, затем Треблинка — погружение в другой мир, ужас, жизнь в перевернутом свете.　

— Да, я думаю, сейчас я понимаю. Я понял многое после прибытия сюда. Жужжащие бараки. Треблинка видела свое последнее вечернее небо, обращенное к заходящему солнцу. Измученные усталостью и нервным напряжением, узники устремились навстречу утру.　

В Лагере Номер Один Абрам Зильбер тщательно сложил свой скудный багаж: кусок мыла, свитер, запасную пару обуви. Чтобы не украли, он положил его под голову. Он уснул много позже, тяжелым сном, обуреваемый страхом и надеждой. Ему снился лагерь в виде одного гигантского костра. Он хотел кричать от радости и триумфа, но ни один звук не вырвался из его рта. Вдруг он открывает глаза. Слепящий свет будет его. Он поворачивается. Через одно из окон сияет обжигающим лучом солнце, освещая весь барак. Зильбер осознает сразу, где он и что произойдет сегодня. Ужас прошлого и радость будущего минуту борются в нем. Он дрожит от возбуждения, готового выплеснуться весельем или разразиться слезами. Затем он начинает молиться, восхвалять Б-га, благодарить Его. Он не знает, за что, почему: просто за существование, за