Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

узников, и офицеры были тронуты, почти сочувствовали, но на следующий день руки с хлыстами были тверды. Эти взрывы сентиментальности никогда не переживали ночи. У человека мог быть прекрасный голос, но это не могло помешать ему стать превосходным трупом.　

Кульминацией этих развлечений стал, без сомнения, день рождения Артура Гольда. Сами офицеры накрыли и сервировали огромный стол в портновской. Приглашения, написанные от руки, были вручены каждому члену лагерной аристократии. Событие обещало быть гвоздем сезона, и каждому хотелось одеться как можно лучше. Запас одежды был по такому случаю разграблен, даже появилось несколько смокингов — то, что осталось от одного из эшелонов, который, должно быть, уже обратился в пыль, пройдя сначала стадию падали, а затем пепла. Галевский, который снова исполнял свои обязанности, тоже присутствовал. Очень бледный, с лицом, истощенным болезнью, он пытался улыбаться. Женщины помогли друг другу сделать прически и надели лучшие платья: девушки попроще, женщины — длинные, с декольте. Кива снова надел свой белый китель. Лялька был в хорошей форме и охотно болтал о том, что станет с Треблинкой после войны. Послушать его, это будет просто чудо.　

— Рай, да и только — сказал Гольд.　

Наступило неловкое молчание, которое Галевский и Лялька поспешили прервать. Это был единственный деликатный момент в течение того запомнившегося вечера.　

— На земле, — добавил Галевский.　

Лялька рассмеялся, и хорошее настроение было восстановлено.　

Артур Гольд исправил свою осечку в тостах, за которыми должны были последовать торжества. Он настаивал на выражении благодарности немцам за то, как они обращались с евреями.　

— Некоторые немного жалуются, — сказал он, — но они забывают, что каждый народ должен думать в первую очередь о своем собственном благе. Немцы действуют в интересах Германии. Кто может сказать, что другие, даже мы сами, не сделали бы то же самое, находясь в подобных условиях?　

Тем временем даже украинцы начали принимать участие в развлечениях. Им не разрешалось находиться в гетто вечером, но они приходили к ограде и глазели на вечеринки. Вначале они приходили одни, потом начали приводить молодых украинок, работающих вместе с ними в лагере. Как-то вечером один из них принес аккордеон, и все начали танцевать. Это привлекло внимание нескольких евреев, которым с захода солнца надоело сидеть в «кабаре». Ночи были мягкие и звездные, и если бы не неизменные костры, выбрасывающие в небо длинные языки пламени, можно было бы подумать, что все это происходит в обыкновенной украинской деревне, вечером, в середине лета. Здесь было все: костер, танцы, цветастые юбки и свежесть ночи. Рождались дружеские связи. Только из-за того, что люди собирались убить друг друга завтра, не стоило дуться сегодня. Наоборот, нужно было пользоваться преимуществами ночного перемирия. Евреи, которые не хотели, чтобы их превзошли, приводили свой оркестр. Он играл, украинцы танцевали. За две тысячи лет, которые украинцы и евреи прожили вместе, впервые они собрались рядом у бивуачного костра. Подумать только, сколько нужно было ждать, чтобы обнаружить, что все они люди и что еврейские музыканты способны играть для украинских танцоров! К несчастью, они вскоре должны будут расстаться, вот почему необходимо использовать представившуюся возможность. Между тем они обменивались бутылками, предлагали друг другу сигареты через ограду и беседовали о тех местах, которые им пришлось покинуть.　

Был июль. Треблинке исполнился один год. Рожденная в хаосе, она погружалась в безумие. Восемьсот тысяч мужчин, женщин, детей и стариков, в здравом рассудке и сошедших с ума, красивых и безобразных, низких и высоких, были уничтожены. Почти все трупы уже были сожжены. Занавес готов был упасть перед последним актом этой драмы. Как в древних мифах, противники братались перед схваткой.　

Гетто и раньше знало эти взрывы веселья, эту жажду наслаждений, отчаянную необходимость забыться перед концом. В то время как в Варшаве люди, не имеющие сил двигаться, медленно умирали от голода, городские кабаре гремели музыкой и бешеным смехом.　

В Лагере Номер Два тоже была организована «светская» жизнь. В то время как Джело полностью посвятил себя подготовке военных аспектов восстания, под влиянием Адольфа расцвели настроения пикника. Весь день люди выкапывали, переносили, сжигали трупы, но когда работа заканчивалась, они пели, танцевали и играли под одобрительные взгляды немцев. Из-за жары работать во рвах днем было невозможно, поэтому узники начинали в четыре часа утра и заканчивали в час дня. После обеда их запирали за колючей проволокой, окружающей гетто и им было позволено делать все, что они хотят.　

Несмотря на страшные горы трупов, процесс, начавшийся в Лагере Номер Один, перекинулся на Лагерь Номер Два. Когда сюда прибыли Адольф и Джело, немцы уже в течение некоторого времени старались «развеселить» евреев. Но веселье было горьким, и большинство узников бойкотировали увеселительные зрелища к большому смущению Кароля Петцингера, который был их движущей силой.　

Прибытие Адольфа изменило все. Но, в отличие от Лагеря Номер Один, где, кроме воскресений, развлечения были привилегией только меньшинства, в Лагере Номер Два в них принимал участие каждый. Если в Лагере Номер Один содержалось восемь сотен узников, то в Лагере Номер Два их было только две сотни. И все они, за исключением женщин, спали в одном бараке. Не такие многочисленные, они были ближе друг к другу. Более того, они непосредственно наблюдали кремацию трупов и лагерную агонию, продолжавшуюся день за днем. Каждое тело, которое они переносили и сжигали, приближало их конец, и они знали об этом. Увеселения давали им возможность успокаивать сознание немцев, но служили также и выходом для их эмоций. Организованные Адольфом вечеринки следовали в Лагере Номер Два непрерывной чередой. Песни, танцы, игры сменяли друг друга до вечера. Женщины, затронутые безумием, творившимся вокруг них, бросились в эту бешеную жизнь, и вскоре их кварталу недоставало только красного фонаря над дверью.　

Неожиданно обострились любовные чувства, несмотря на присутствие трупов или благодаря их присутствию, несмотря на близость смерти или благодаря ей, несмотря на нетерпение, которое охватывало их все больше каждый день, или благодаря ему. Адольф и Джело приветствовали эти начинания. Джело не только поддерживал, но и участвовал в них.　

Ее имя было Маша, у нее была угловатая мальчишеская фигура и огненный темперамент. Она прибыла в конце апреля с эшелоном участников Варшавского восстания. Ее рассказы о горящем городе, о смерти с оружием в руках играли огромную роль в нравственном пробуждении узников. Как член одной из молодежных сионистских организаций, она лично принимала участие в восстании. Для этих рабов из Лагеря Номер Два она была живым символом борьбы.　

Джело, который до сих пор чувствовал себя одиноким, нашел в ней