Часовой памяти - Коллектив авторов

Он даже успел услышать, как упала рядом справа граната… Рвануло, и тут же в бок ударило чем-то тяжёлым, разрывая камуфляж обмундирования. Проникло внутрь, стилетом пронзило грудь, коснулось края сердца, вызвав такой всплеск боли, что чуть было оно не остановилось. И тогда он, не в силах сдержаться, закричал. И страшным случился этот крик. И даже не крик вовсе это был. Дикий, протяжный, сродни волчьему вою, он пронёсся над степью, над древними курганами, коснулся не воспрянувшей ещё после зимнего сна растительности, навеяв ужас, заглянул во вражеские окопы, заставив замереть в смятении сердца видавших виды солдат, защищённых натовской бронёй. И как, дабы не пропал род, мать-пчела возвращается всегда в свою борть-дуплянку, этот всплеск отчаяния, боли и надежды, завершая круг, вернулся обратно, туда, где он и зародился. В этот миг раненый почувствовал, как его сильно, словно от удара электрическим током, тряхнуло, в голове будто бы перегорело что-то, а боль не то чтобы пропала совсем… Нет, такого, конечно же, не случилось, но она, длинная, изматывающая, тягучая, можно подумать, чего-то испугавшись, как-то разом стушевалась и притихла в уголке, сразу за рёбрами, в районе сердца. Лишь иногда, поскуливая, напоминала о себе.

Альп, приходя в себя и начиная сознавать, что с ним случилось нечто непоправимое, сделал глубокий вдох и чуть было не лишился сознания. Ощущение было такое, будто с десяток ножей разом воткнулись ему в грудь. Сообразив, что впредь нужно быть поосторожнее с этими вдохами-выдохами, он обхватил пальцами чудом уцелевшую на груди рацию, поднёс её к губам и нажал тангенту:

– Берёза, Берёза, я Альп. Приём, – раздался в эфире негромкий призыв, который, что нехарактерно для военной связи, получил отклик почти мгновенно:

– Я – Берёза, я – Берёза, приём, – на удивление чисто прозвучал из динамика молодой голос неведомого собеседника.

– Я – Альп, я – Альп, – зачастил обрадованный Пашка, чувствуя, что вот-вот, и провалится в обморок.

– Слушаю тебя, Альп. Приём.

– Я – триста, я – триста, – с трудом взяв себя в руки, снова нажал на кнопку передачи раненый. – Прошу помощи.

– Понял тебя, Альп, понял. Помощь оказать не сможем, только людей зря потеряем. Небо слишком грязное. Выходи сам. Встретим на исходной позиции. Как принял? Как принял?

– Вас понял, – просипел в микрофон Павел и, не в силах больше держаться, провалился в какое-то пограничное забытьё. Сознание его, балансируя на тонкой грани между навью и явью, с трудом удерживалось в привычных реалиях. Но в каждую секунду оно могло оторваться от действительности, рухнуть в чёрный омут без сознания и заблудиться в его лабиринте, откуда выбраться мог помочь только сам Господь.

– Нужно идти. Туда, к своим, – шептали сухие губы Альпа.

– Зачем, дурачок? – возразил ему голос, незнамо откуда взявшийся в голове. – Скоро всё закончится. Боль пройдёт, забудется усталость. Не нужно будет никуда спешить, не от кого станет прятаться, и убивать тоже никого не нужно будет. Скоро всё закончится. Нужно только немного подождать.

– Нет! – упрямо стиснул зубы альпинист Клинков. – Нельзя сдаваться. Движение – это жизнь!

– Нужна она тебе, такая жизнь? – ехидно поинтересовался голос.

– Нужна! – стиснув до боли в костяшках пальцев кулаки, выпалил Павел. Он вдруг заметил в нескольких метрах от себя, у самого куста, огромного, поросшего облепленной кожушками шерстью волка. Серый, видать чистюля, вылизывал себе передние лапы и с интересом поглядывал на беспомощного человечка. Запах свежей крови его, похоже, совсем не будоражил.

«Вожак», – подумал Альп, и с вызовом вредному голосу добавил:

– Какая ни есть, а она моя!

Волк одобрительно кивнул, поднявшись с земли, приблизился, и, ткнувшись чёрной пуговкой носа в лицо бойца, шершавым языком оставил на нём свой отпечаток.

– Молодец! – раздался голос с хрипотцой в голове у раненого. – Нельзя сдаваться никогда. Не бойся флажков, они для того, чтобы подсказать тебе путь. Ты сильнее их. Так вперёд! Жизнь любит упрямцев.

Услыхав эту тираду, Альп оцепенел. Он вдруг понял, что за волк явился к нему, прогоняя смерть. Это ведь тот самый, что ушёл от загонщиков через запреты. Ну, из «Охоты на волков» Высоцкого.

– Вот дела! – хмыкнул Павел. – Вовремя!

Оглянулся вокруг – вожака уже не было нигде. Ни самого, ни следов его.

Павел снова хмыкнул и, не обращая внимания на нудятину, что опять затянул всё тот же голос, щёлкнул клавишей быстросъёма, освобождаясь от рюкзака и бронежилета с притороченным к нему снаряжением. От всего, что могло помешать в пути, тянуло бы назад, не давая приблизиться к цели. Там же осталась и рация, которая, как понял Альп по тёмному её глазку, была разряжена. Следом он отстегнул и бросил рядом ненужный уже магазин от автомата. Попытался было и каску отправить в утиль, но, повозившись с заклинившей защёлкой на подбородочном ремне, плюнул и решил не связываться с вредной пластмасской. Видно, ангел, сохранивший ему жизнь, решил защиту головы приберечь зачем-то на потом. Опираясь на гениальную придумку Тимофеевича[72] (вот бы удивился старик такому применению его смертоносной машинки) как на трость, попробовал подняться. Первый раз получилось неудачно. Стоило только раненому пехотинцу, опираясь на импровизированный костыль, стоная и покачиваясь, поднять себя во весь рост, противник дал очередь. Злую, из трассеров. Они прошли близко к голове, видно, с ночником лупили, и, зло жужжа, как рассерженные осы, растворились в темноте.

– Пугают, гады, – прошипел Клинков сквозь зубы.

Боль вновь вспыхнула в груди. Намёк врага он понял правильно. Второй раз объяснять ему не нужно было. Хотели бы убить – убили бы сразу, одной очередью бы срезали. А эта стайка красного свинца – просто предложение не шебуршать. Лежи, мол, тихо и поживёшь ещё. Такое щедрое предложение Альп игнорировать не стал, свалился на не успевшее остыть место, туда, где и лежал.

«Добренькие какие, – думал он, пытаясь унять разбереженную боль. – Вместо того чтобы сразу к праотцам отправить, они ещё и время на помучиться дают».

Раненый боец лежал на спине и смотрел на звёзды, мягко мигающие ему из своей первозданной глубины. Осколок в груди, а Пашка чувствовал, что он там, не вылетел, пробивая тело насквозь, вёл себя удовлетворительно. Спрятавшись в мягкой плоти, притаился, выжидая лишь случая, когда хозяин его временного убежища хоть немного шевельнётся. Вот тогда-то он… Как поведёт себя непрошенный гость тогда, Клинков додумать не успел. Он впал в состояние, родственное анабиозу, в котором живые существа, не переносящие холод, переживают внезапные заморозки.

Так и пролежал он, то забываясь, то вновь приходя в себя, на открытой всем ветрам и дронам местности до самого утра. Порою в небе невысоко слышался звук электромоторов снующих туда-сюда искусственных птиц. Им он был неинтересен. Может, не замечали,