Часовой памяти - Коллектив авторов

–Так, Сэм (таков был позывной Гончарова), ты его спать здесь укладываешь, что ли?– шебутной док[74] из эвакогруппы возник внезапно.

«Видать, тоже поле „пасли“», – догадался Сэм.

– Давай раненого на вынос, – деловито распорядился доктор – прапорщик. – В «зелёной зоне» осмотрим. Раз сюда дошел, то несколько минут уже роли не сыграют. Помогайте, ребята, уж больно парень тяжёлый, – оценил медик впавшего в прострацию «пациента».

– Сходи с ними, Молох, я покараулю. Пост оголять нельзя, – отдал команду дисциплинированный сержант и, закрывая тему, отвернулся.

Он давно воевал, сержант Гончаров. Слишком давно. И удивить его чем-либо было невозможно. До этой минуты он так считал. Но парень, свалившийся к нему в окоп, заставил думать иначе. Чем-то он заинтересовал старого вояку. Может, живучестью своей, а может, и тем, как легко минное заграждение преодолел…

Неспроста это, – думал воин, не сводя глаз с переднего края противника. – Словно вёл его кто через ловушки.

– Слушай хохму, Семёныч, – отвлёк сержанта от размышлений голос вернувшегося Малахова. – Я чуть кишки было от смеха не порвал. Знаешь, что пропищал наш «трупак», когда мы его в «буханку» грузили?

– Расскажешь – узнаю, – сухо ответил ветеран.

– Засовываем мы его, значит, в салон, – не обиделся на невнимание заводной Малахов, – а он открывает глаза и выдаёт: «Передайте этим, – говорит, – когда вернусь – им всем п…ц!» Нет, ты представляешь?! Ему уже сутки как на кладбище прогулы ставят, а он – «им – п…ц!» Ну, умора!

– Заткнулся бы ты, дефективный! Пока я тебе зубы не посчитал. На таких, как этот штурм, уж не знаю, как его зовут, вся Россия стоит. И вернулся он к нам не зря. Одному Богу известно зачем Он его здесь оставил. Но не просто так, это точно. А ты с шуточками своими держись от меня подальше. Не ровен час – зашибу. Я ведь контуженный, ты знаешь.

– А что я такого сказал-то? – пролепетал обескураженный внезапной вспышкой ярости сержанта Малахов, но на всякий случай отошёл.

– Уж и пошутить нельзя, – донеслось до сердитого Семёныча.

Его подняли перед рассветом. В тот самый час, что на флоте зовётся «собачьей вахтой», когда спать хочется особенно. Сергей Петрович Шевченко, ведущий хирург областного кардиоцентра, с трудом, даже не услышав, а почувствовав, как нервно заходится в звонке мобильник, усилием воли разлепил веки, дотянулся до лежащей подле трубки и что-то в неё пробормотал. Окончательно же пришёл в себя, лишь разобрав над ухом голос дежурившего в эту ночь врача. За два года войны милый провинциальный городок, пусть и носящий статус приграничного областного центра, окреп настолько, что не уступал в стойкости легендарным городам-крепостям, вошедшим в историю как неприступные. И за это время интуиция ещё ни разу не подвела солдата крепостного гарнизона, к коему причислял себя врач Шевченко. Не обманула она и в этот раз. Он, «отстоявший» накануне две операции подряд на открытом сердце, ещё вечером почувствовал, что отоспаться сегодня не удастся. Нужно было ехать. Пациент, доставленный полчаса назад из-за «ленты», долго ждать не мог. Он хоть, по словам коллег, и купировал себя сам, как-то умудрившись не «вытечь» по дороге, да только сердце – это не тот орган, чтобы долго терпеть. Может и обидеться. А обиженное сердце, оно, как известно…

Врач не стал додумывать, на что способен обиженный двигатель организма. Тихонько, чтобы не разбудить жену, поправил на ней одеяло, встал с кровати и на цыпочках прокрался в ванную. Много времени на то, чтобы привести себя в порядок, ему не понадобилось. Всего-то и дел, что сполоснуть лицо, да почистить зубы. Душ можно и на работе принять…

Через четверть часа Шевченко, пренебрёгший завтраком, уже сидел в мягком салоне своего «немца» и выруливал из ворот усадьбы. Посёлок спал, укутанный, как одеялом, предрассветной мглой, густой и мягкой. Умаявшийся за ночь месяц, кокетливо выглядывая одним своим рогом из-за компаньонки – тучки, с нетерпением считал минуты, когда уже можно будет наконец сдать пост и отправиться в дежурку на покой. Шевченко, завидуя ночному светилу, вздохнул и, заняв свою полосу на узкой, почти что сельской дороге, газанул, включая вторую передачу. Вслед ему смотрели усталые, много повидавшие глаза.

Пёс Трофим, по обыденности своей, ночевавший у автобусной остановки в кустах сирени, что, распускаясь по весне праздничным салютом, радовала глаз и губила аллергиков, проснулся от шума проехавшего мимо автомобиля. Пригнувшись под толстой веткой, выглянул наружу. Разглядел габаритные огни, едва различимые за поворотом, и не нашёл ничего более занимательного, чем куснуть себя за лапу, прогоняя надоедливую блоху. Затем принюхался и, уловив запах копоти не прогоревшего бензина (опять разгильдяй сосед свою хвалёную иномарку на сервис не сгонял), чихнул и полез обратно, на тёплое ещё место, доглядывать сладкий сон про говяжью печень. И пока вожделенный деликатес не явился ему, пускай и в грёзах, подумал об укатившем куда-то спозаранку «Айболите». Так доктора харчевавшийся у детского сада весёлый Чарли прозвал. Врач бродяге нравился по-настоящему. Даже без говяжьих мослов, что частенько подкидывал обездоленной собаке. Нежадный (было дело, помимо костей и колбаской копчёной угощал) и толковый. Как он ему после того, как какой-то дурак машиной шибанул, плечо-то вправил… У себя потом оставить хотел. И всё бы ничего, с таким жить можно, да вот только Граф этот, питомец доктора… Нет, так-то он вполне приличный. Но только такой задавака. Чистокровный, видите ли. И даже на то, что Трофим не какой-нибудь там, а на восьмушку сенбернар, взятый из питомника алабай плевать хотел. Ну и ладно, ну и пусть! Да и вообще свобода дороже, и Трофим, рыцарь улиц и трубадур переулков, презирал соплеменников, живущих в домах – этих узилищах гордого собачьего народа. Да пусть катятся от него подальше золотые клетки со всеми их удобствами. То ли дело улица! С её пьянящим вольным воздухом. В азарте Трофим втянул ноздрями порцию не рассеявшегося ещё до конца автомобильного выхлопа, чихнул, даже громче, чем в первый раз, и, накрыв лапой голову, задремал…

– Ну что тут у нас? – на ходу снимая пальто, перешагнул порог ординаторской Шевченко.

– Всё, как мы любим, – встал ему навстречу, пожимая руку, постоянный ассистент Егор Устюжанин. Пришедший в областную клинику после окончания института, он Сергею Петровичу был симпатичен. Молодой, амбициозный, всей душой преданный избранному пути, готовый ради дела, позабыв о личном, сутками пропадать в больничных стенах, начинающий врач чем-то напоминал маститому его самого в далёком уже прошлом. Да и Егор, понимая, насколько ему повезло с наставником, тянулся к мастеру, стараясь перенять от него всё, что накопилось в богатых кладовых опытнейшего хирурга. Стараясь во всём подражать корифею, ученик, подобно промокашке в тетради первоклассника, впитывал