Часовой памяти - Коллектив авторов

а скорее всего, сочли неживым, уже отработанным материалом. Но как только с востока землю укутала серая пелена рассвета, активность квадрокоптеров упала, и штурмовик решился. Стиснув зубы, он отделил себя от боли, радостно вскинувшейся внутри, встал на колени, помогая себе автоматом, передохнул, доводя дело до конца, поднялся. И не поверил собственному организму. Боль ушла. Видно, ошалев от наглости носителя, она выбилась из нормы и взяла тайм-аут.

– Дальше-то что? – как бы спрашивала она, надменно глядя на жертву со стороны.

Альп не стал испытывать её терпение и сделал первый шаг. Потом ещё один и ещё… На восьмом силы его закончились, и довольный собой вчерашний альпинист опустился в густой бурьян, сухим кустом торчащий под яблоней-дичкой, что в одиночестве грустила в голом поле. На лице бойца гуляла улыбка победителя. Коли получилось один раз, получится и другой. Главное – верить в себя. Как говорят мудрецы, испытания по силам даются. Сдаваться только нельзя, и прав был волк, приходивший к нему ночью. Но радость – радостью, а возможность – возможностью. А её-то как раз ненадолго хватило.

– Совсем старина Альп одряхлел, – подшучивал над собой Клинков.

Он решил делать переходы пореже, а отдыхать подольше, как это придумали индейцы-носильщики в рассказах Джека Лондона о покорителях Аляски. Нашлось-таки место, где опыт, почерпнутый из книг, пригодился. Тем более что и «птицы» врага ожили.

– Ты гляди, как разлетались, – проводил он взглядом прожужжавший в сторону передовой сбросник и задумался.

Что привело его сюда, в эти балками порезанные на куски степи Слобожанщины? Ради чего все эти страдания? Павел не мог ответить на этот вопрос ни тогда, в военкомате, при подписании контракта, ни уж тем более сейчас, с осколком в груди. Но точно не из-за денег, как могут предположить многие. Заработок промышленного альпиниста в столице был высок, и в иные месяцы превосходил денежное довольствие солдата, ежедневно рискующего жизнью на передовой.

– А из-за чего тогда? – спросят удивлённые они.

И получат в ответ тишину.

Павел покопался в себе. Может сейчас, на грани жизни и смерти, поймёт, ради чего он решился на всё это. Но внутренний голос молчал, не считая нужным напрягаться ради всякой, по его мнению, ерунды. И тогда взрослый, поживший уже мужчина обратился к памяти. Может быть, хотя бы она подскажет. И память, копилка времени, не подвела. Выдала на-гора тот день, когда, будучи мальчишкой, он шагал с дедушкой Кузей на параде 9 Мая. А рядом с ним шли друзья деда – такие же фронтовики. От блеска наград рябило в глазах, а уши закладывал мелодичный звон медалей. Такое чудо даже в Благовест в их городе было не услышать. Потому как и церквей в то время в нём не было. Те, что были построены до революции, смело войной, а после советская власть не стала заморачиваться их восстановлением. Половина страны в руинах лежала, заводы и фабрики чернели безжизненными тушами, люди в землянках жили, какие уж тут церкви…

Пашка шёл важный, высоко держа над собой древко с красным флагом, и с гордостью поглядывал на «иконостас», что закрывал половину дедушкиной груди. Он знал точное число орденов и медалей, вывешенных на парадной форме старого танкиста, и теперь, перебирая губами, тишком подсчитывал знаки доблести, имевшиеся у остальных участников шествия. Такого количества больше не было ни у кого! Дед не очень-то делился воспоминаниями о своих подвигах и за что получил награды, рассказывал редко. Но и тех коротких иллюстраций, доставшихся мальчику, хватило для того, чтобы в его груди навсегда поселилось восхищение своим строгим, но таким обожаемым предком.

Неожиданно образ деда пропал, как и не было, и на его место встал мальчишка лет шести в перепачканной мороженым майке. Клинков младший, тоже Пашка. Пал Палыч. Пацан лопал пломбир, держа брикет в руке немного на отлёте, что, судя по грязной одежде, не очень-то ему помогало и с интересом поглядывал на траву поодаль, туда, где мелькнул рыжий лисий хвост. При виде отпрыска, позднего, долгожданного, на глазу его навернулась слеза. Вот за кого он готов был отдать всю свою жизнь без остатка. Наверное, это и был тот аргумент, подвинувший почтенного отца семейства на безрассудный, по мнению некоторых, поступок. И несомненно, ребёнок – это тот мотиватор, ради кого нужно было жить. Несмотря ни на что! Ведь если не станет главы в доме, кто воспитает мальца, сделает его мужчиной? Клинков, сам выросший без отца, с тринадцати лет вкусивший прелести улицы, познавший плоды её, тогда же, чтобы помочь матери, начавший подрабатывать разгрузкой машин на складах и в магазинах, подобной судьбы своему парню не желал ни под каким предлогом. Но в то же время вынужден был оставить сына на попечении матери с бабушкой и отправиться на войну, чтобы защитить его там, на дальних подступах. Воспитанный на примере деда и впитавший в себя принципы дворового братства, он не мог допустить, чтобы на родных улицах героического Волгограда завелась фашистская зараза, пропитавшая общество некогда братской республики насквозь. И это для Альпа были не просто пафосные слова. Побывав как-то по работе в Киеве, он насмотрелся всякого. Шествия бритых молодчиков, украшенных говорящими татуировками. Их наши парни потом, весной двадцать второго, за шкирку вытаскивали из подвалов «Азовстали». Слом памятников, унижения ветеранов войны, гонения на русский язык и православную веру… Некогда стоявшие в одном строю, теперь уже «небратья» пустили зверя к себе в дом, и зверя этого нужно было остановить. Ещё там, в его берлоге. Ради будущего маленького Пашки и его сверстников, миллионов таких же Пашек, Славиков, Марин…

– Я вернусь, Павлик, обещаю, – шептал тронутый за живое Клинков, пытаясь подняться. – Ты должен бате верить, батя не обманет.

Несколько раз он вставал и, пройдя немного, опускался на землю, пока силы не оставили его. Лежал на прошлогодней поросли, раскинув руки по сторонам, и даже не пытался укрыться от снова разлетавшихся дронов. Он больше не желал ничего. Кроме одного – умереть поскорее.

– Вот это правильно, – поддержал его знакомый голос. – Давно бы так. К чему вся эта суета? Лишние мучения. С другой стороны – быстрее крякнешь, силёнки-то ты израсходовал. Лежал бы спокойно, дольше бы ждать пришлось. А так уже скоро. Сколько ты, кстати, пройти успел? Половину? Да, могуч… Я думал – ты и этого не осилишь. Про вторую половину, а это метров сто пятьдесят, и думать нечего. Забудь. Лежи и готовься. Что сказать хочешь?

– Пошёл ты в… – прошептали треснувшие губы, и страдалец прикрыл глаза. Он дошёл до края, за которым не было ничего. Терзаемое муками тело ещё раз поднять могло только чудо. И