Часовой памяти - Коллектив авторов

оно, всем голосам назло, свершилось! В апрельском, чистом с утра небе, в котором ещё недавно вовсю резвились беспилотники, непонятно откуда сбежались над полем тучи и грянул первый в этом году гром. Весенний дождь, ещё совсем не тёплый, зарядил редкой поначалу моросью, потом окреп, с высоты снова донеслись раскаты, и на Павла, распластавшегося в позе выброшенной на берег морской звезды, обрушился ливень. Освобождающий, настоящий, проливной. Он смыл с лица грязь, струи, на миг Павлу показалось – проникли даже внутрь него. Они срывали всю образовавшуюся там накипь, что тёмной коркой закрыла жизненные токи, мешала жить, не давала дышать, и человек почувствовал облегчение. Он жадно хватал губами хлёсткие капли, секущие отовсюду, тут же отправлял их по назначению. Туда, в исстрадавшееся, выжженное как после пожара нутро. Напившись, не обращая внимания на лужу грязной воды, собравшейся вокруг, и промокшую насквозь одежду, отдался на волю стихии и сразу понял, что захлестнувшее безволие уходит, бежит, спасаясь, из него, освобождая место всё побеждающей жажде жизни. Именно она и вела его через все эти метры. На время поблекла и вот снова возродилась.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Ещё минуту назад бушевала природа в гневе своём. И вот уже небосвод украсился коромыслом радуги, сияющей всеми своими цветами, радуя глаз взбодрившегося Альпа.

– Добрый день, сударь, – неожиданно раздался голос.

Не тот, надоевший агитатор смерти, другой, совсем незнакомый. Павел опешил и, не заметив никого рядом, понял, что у него начались галлюцинации. Наплевав на этикет, он так прямо и ответил:

– Здрасьте. Вы – галлюцинация?

– Ну как вам сказать?.. – задумчиво протянул голос. – В какой-то мере это так и есть, если на первый взгляд. Но в действительности наше с вами знакомство имеет глубокие корни. Я – ваш герой! Из книги, которой вы грезили в детстве и на кого вам хотелось бы походить. Вот, извольте, пришёл вас поддержать, в пику, так сказать, некоторым…

Слону было понятно, что это выпад в сторону голоса пессимиста, являвшегося перед дождём, но штурмовик сделал вид, что ничего не понял. Его занимало другое.

– Если вы – герой, как утверждаете, так почему вы невидимый? – задал Пашка вопрос, что висел у него на языке. – Нет, вы, наверное, всё-таки моя галлюцинация. Слуховая.

– Экий вы всё-таки упрямый, – раздражённо прозвучало в ответ. – Ну, коли вам угодно, то вот он я, извольте. К вашим услугам.

Не успел собеседник закончить фразу, как Клинков заметил раскланивающегося у ближайшей кочки, украшенной сухим чертополохом, незнакомого мужчину. Был он высок, строен. С лицом, как любили выражаться литераторы века девятнадцатого, загадочным и порочным. Бледность физиономии подчёркивала чёрная полоска высокого воротника элегантного сюртука, по моде всё того же девятнадцатого века. На шее с «романтической небрежностью» эпохи Реставрации примостился пёстрый галстук, повязанный бантом поверх кипенно-белой рубашки. Голову любителя антикварной одежды украшал высокий цилиндр, а в руках он держал трость, инкрустированную золотыми накладками. Павел, зачитывавшийся в детстве приключенческими романами, сразу же решил, что в палке красного дерева, как в ножнах, прячется зловещая сталь клинка. Сам Павлуха, выходец из приволжских степей, аристократизмом никогда не отличался. Все его предки происходили, что называется, «от сохи», и он с изумлением рассматривая явившегося ему франта, гадал, кто бы это мог быть.

– Итак, сударь, – с лёгкой надменностью продолжил визитёр, – помирать собрались?

И тут же насмешливо фыркнул:

– Какая пошлость! Вы хотя бы отдалённо представляете себе, от чего изволите отказываться? Какого изысканного наслаждения? Ради чего вы уже наполовину проделали этот путь? Что может послужить вам достойной наградой?

– Ну и что это, по-вашему? – в носу засвербело и Альп чихнул.

Его начинала утомлять велеречивость исходящего снобизмом денди.

– Месть! – с чувством воскликнул гость. Лицо его приобрело прямо-таки зловещее выражение. Щёки стали ещё бледнее, хотя, казалось бы, куда уж больше, а глазные яблоки были готовы выпасть из орбит. – Вот то, ради чего не напрасны все известные человечеству мучения. Пытки, заключение в одиночной камере, забвение родни – всё это вздор, если знать, какой приз вас ждёт в финале. Я готов это пережить вновь и вновь, лишь бы снова обрести свой остров. Остров, дарующий ключ к осуществлению мечты, лелеемой так долго!

– Постойте! – озарило Павла. – Вы – граф Монте-Кристо?

– Собственной персоной! – отсалютовал граф драгоценной тростью вывалянному в грязи потомку рыбака.

– Вы и вправду считаете месть той целью, для достижения которой стоит положить всю жизнь?! – в словах находящегося при смерти плескалось недоумение.

– Конечно, мой мальчик! – граф явно оскорбился. – Разве это не так? Помнится, в юности, читая роман обо мне, вы тоже так считали…

– Ну, мало ли как я в юности считал. Столько воды с тех пор утекло… Все мы со временем меняемся, – задумчиво произнёс Альп.

Разговор с интуристом выливался в нешуточное раздражение, и хотелось поскорей его закончить.

– Да вы поймите, – не сдавался Монте-Кристо и, забыв манеры, аж запрыгал на месте от возбуждения. – Не выразить словами, как сладостен тот миг, когда ты рвёшь горло своему заклятому врагу. Да я…

– Не слушай французика, внучок. Им бы, лягушатникам, только над слабыми глумиться. Знаю, насмотрелся в сорок пятом. А сильных одолеть – так у них кишка тонка. Мало, что ли, мы их уму-разуму учили?

Перед лицом так и лежащего на земле Павла совсем рядом с глазами возник новый образ. Проведать внука пришёл дед Кузьма. «Кузя, музя, бузина, на верёвке колбаса», – как в детстве дразнил его из-за забора страдающий поротой задницей Павлик. В этот раз суровый ветеран явился при всех регалиях и, встав на колени, низко склонился над неразумным. То заглядывал в глаза, то, взъерошив волосы на его затылке, устремлял свой взор в пасмурную даль, стараясь там что-то рассмотреть. Сдвинутые к переносице брови говорили, что деду сейчас не до шуток совсем и разговор им предстоит серьёзный. Лишь медали весело тренькали на груди ветерана.

– Все боевые! – снова загордился предком внук.

Юбилейные дед не надевал: и без того хватало. Павлик повёл глазами, и взгляд его зацепился за нижний, «бронзовый», ряд наград. За тот, где висели медали за обороняемые и взятые солдатом города.

– Это какой же путь дед прошёл! – замерло в изумлении растревоженное сердце. – От обороны Москвы до взятия Берлина! И по пути ещё в пару стран заглянул. И не в туристическом автобусе ведь путешествовал, а всё больше на танке. Горел не раз. Ну, он у меня орёл!

По-детски восхищался Пашка, как будто бы впервые об этом узнал.

– Ты, это, шагай отседова, – повернул седую голову старик, обращаясь к так и стоявшему у кочки французу. – Нечего тебе тут. Нам с внуком побалакать надо. А ты уматывай, пока не навалял. Ну!

Граф как-то невразумительно пфекнул, выражая своё дворянское презрение, и, не дожидаясь