Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Шипп набросился на него. Он действительно ожидал, что мы поверим, что он просто случайно встретился с четырьмя главными контролерами КГБ, случайно, без причины? Он думал, что мы глупы? Наивны? Все это было секретно, не так ли? Это были тайные встречи? Он был шпионом, не так ли? Все сходилось, не так ли — дружба с Берджессом, марксизм в 1930-е годы, скрытый коммунизм и участие в секретной работе, встречи с русскими? Пришло время признаться.

День за днем Шипп преследовал его. Давайте снова начнем с самого начала, говорил он, и Ватсон рассказывал ту же самую невероятную историю. Отличительной чертой хорошего следователя является его память, а у Шиппа она была как у слона. Каждое изменение, каждое упущение в рассказе Уотсона запоминалось и возвращалось к нему спустя часы, а иногда и дни. Но Уотсон упрямо придерживался своей истории. Он никогда ничего не упускал из виду. Его губы дрожали, он был красным и потным, но, как пьяный боксер, он отказался считать удары.

После шести недель ежедневных допросов Уотсон заметно ослаб. Он приходил на сеансы накачанный транквилизаторами, что-то бессвязно бормотал, едва осознавая задаваемые нами вопросы. Почти в отчаянии Сесил Шипп начал обходить вопрос об иммунитете. В то время мы не получили разрешения генерального прокурора, поэтому он формулировал свои вопросы гипотетически.

— Изменило бы это вашу версию, — спросили Уотсона, — если бы мы предложили вам иммунитет?

Но Уотсон зашел слишком далеко. Казалось, он даже не смог понять сделанное ему предложение, и допрос был приостановлен.

Ни у кого, кто слушал допрос или изучал стенограммы, не было никаких сомнений в том, что Уотсон был шпионом, вероятно, с 1938 года. Учитывая его доступ к исследованиям по обнаружению противолодочных средств, он был, на мой взгляд, вероятно, самым опасным из всех кембриджских шпионов. Одна деталь, в частности, завершила дело. Уотсон рассказал длинную историю о Кондрашеве. Он встречался с ним, но он ему не понравился. Он описал Кондрашева в мельчайших подробностях. Он был слишком буржуазным, утверждал Уотсон.

На нем были фланелевые брюки и синий блейзер, и он выгуливал пуделя. Они поругались и перестали встречаться.

Это точно совпало с одним из ранних досье Голицына. Он сказал, что Кондрашева послали в Британию руководить двумя очень важными шпионами — одним на флоте и одним в МИ-6. Шпионом М16 определенно был Джордж Блейк, и мы всегда предполагали, что морским шпионом тоже был Блейк, поскольку он служил на флоте до прихода в МИ-6. У Голицына был еще один фрагмент. Он сказал, что Кондрашев поссорился с военно-морским шпионом. Шпион возражал против его буржуазных привычек и отказался встречаться с ним. Голицын вспомнил, что в результате Коровин, бывший лондонский резидент КГБ, был вынужден вернуться в Лондон, чтобы заменить Кондрашева на посту контролера военно-морской разведки. Очевидно, это был Уотсон.

По настоянию МИ-5 Уотсон был отстранен от секретного доступа в одночасье и переведен в Океанографический институт, где проработал до выхода на пенсию. В отсутствие признания мы полагались в качестве юридического обоснования на то, что Уотсон не задекларировал свое коммунистическое происхождение, а также происхождение своей жены и дочери в своих формах проверки. Он не протестовал.

После допроса Уотсона я решил предпринять еще одну попытку сломить его. Я договорился с ним о встрече с Блантом в нейтральном месте — отеле Brown’s в Лондоне. Для этого было две причины: во-первых, я совсем не был уверен, что Уотсон понял значение нашего предложения об иммунитете, и я хотел, чтобы Блант объяснил это; во-вторых, я хотел решить, если возможно, вопрос о том, был Уотсон членом «Кембриджской пятерки» или нет. Голицын сказал, что все члены Банды знали друг друга, и все знали, что все они шпионы. Что касается Бланта, то он утверждал, что в Кольце всегда было только четверо — он сам, Берджесс, Филби и Маклин, а другие рекруты, такие как Кэрнкросс и Лонг, существовали независимо от членов центрального кольца. Уотсон, безусловно, казался лучшим стартером для пятого.

Поначалу Блант очень неохотно соглашался с этим планом.

— Алистер достаточно настрадался, — взмолился он, когда я впервые поднял этот вопрос.

Я несколько раз устраивал встречи между Блантом и предыдущими заговорщиками. Сеансы с Лонгом и Стрейтом были легкими столкновениями, Блант даже сказал Стрейту, что разоблачение его было лучшим, что он когда-либо делал. Но когда я предложил ему связаться с бароном цу Путлицем, военным шпионом Клопа Устинова, который вернулся в Восточную Германию, он стал явно взволнованным. Цу Путлиц и Блант были любовниками во время войны, после того как Клоп Устинов вывез цу Путлица из Голландии обратно в Лондон. В 1945 году Блант сопровождал цу Путлица обратно в Восточную Германию, и с тех пор они поддерживали связь. Цу Путлиц также работал на русских до и после войны, чтобы облегчить свое возвращение на Восток, и мне было интересно посмотреть, можно ли его снова повернуть в нашу сторону. Я попросил Бланта написать ему письмо с вопросом, готов ли он встретиться со мной в Хельсинки или Берлине.

— Это нечестно, Питер, это грязно. Он достаточно сделал для этой страны.

Но Блант знал, что не может отказаться. Он написал письмо, хотя, к его большому облегчению, цу Путлитц отклонил мое предложение.

Уотсон был похож на цу Путлица. Было что-то в признании отношений, что вызывало у Бланта глубокое беспокойство, чего не было ни с Лонгом, ни со Стрейтом, ни с другими. Это было глубоко укоренившееся желание защитить их, лишить нас какой-либо информации об их деятельности, а также желание скрыть свое признание. Я думаю, он боялся быть замеченным ими как информатор.

Однажды вечером я забрал Бланта из Courtauld, и мы поехали в отель Brown’s, где Патрик Стюарт забронировал номер для всех нас. Он и Уотсон ждали. Блант был отчаянно встревожен.

— Надеюсь, у тебя найдется что-нибудь выпить, — сказал он, когда мы прибыли в отель.

Они с Уотсоном нервно поприветствовали друг друга, боясь проявить теплоту в присутствии Патрика или меня. Уотсон был слаб, как человек, только что выписавшийся из больницы, но в конце концов мы уговорили его снова рассказать историю своих отношений с русскими. Это была жалкая история в комнате для допросов, но перед Блантом она выглядела еще более нелепо.

Они оба большую часть времени говорили о Кембридже, и об Отто, и о движении влево в 1930-х годах. Мне показалось странным, как закончились идеализм и активизм 1930-х годов: в маленьком