Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

— Теперь я покончил с этим, Алистер, — сказал Блант. — Я признался, — продолжал он повторять, — и я все еще здесь. Тебе не о чем беспокоиться.

Но Уотсон едва ли прислушивался к мольбам Бланта. Они говорили о разных целях. Уотсон всепоглощающе ревновал Бланта и явно всегда ревновал в течение тридцати лет. Это всплыло на поверхность в пьяном нападении на его друга. Предательство для него казалось почти второстепенным вопросом. Теперь, когда его жизнь потерпела крах, ему было гораздо интереснее поговорить о том, где что-то пошло не так.

— Ты добился такого успеха, Энтони, и все же именно я был большой надеждой в Кембридже. Кембридж был всей моей жизнью, — сказал он, практически в слезах, — но мне пришлось заняться секретной работой, и теперь это разрушило мою жизнь…

Блант вышел из-за стола, расстроенный и смущенный. Он подошел к бару с напитками на другой стороне комнаты. Он выпил почти полную бутылку джина, но все еще нуждался в алкоголе. Я подошел к нему.

— Ну…? — спросил я.

Блант встал, его плечи поникли от напряжения.

— Я полагаю, ты прав, — сказал он, его глаза заблестели от эмоций. — Я полагаю, он должен быть одним из нас, но я никогда не вербовал его, и Гай никогда не говорил мне, что он это сделал.

Джина не осталось, поэтому Блант налил себе полный стакан шерри и добавил содовой. Он залпом осушил его.

— Иногда, — сказал он, — я думаю, что было бы проще отправиться в тюрьму.

Виктор и Тесс Ротшильд оказывали постоянную помощь во время расследований D3 в 1930-х годах. Оба так много знали о личностях и скрытых взаимоотношениях того периода, и часто им удавалось уговорить неохотных обитателей зверинца «Кембриджской пятерки» встретиться со мной. Виктор также смог сделать ряд важных для меня представлений. Например, одним из вопросов, который заинтересовал меня после дела Уотсона, была степень, в которой другие ученые, помимо Уотсона, были объектами вербовки. Берджесс, Блант, Филби и Маклин все имели классическое образование, но я задавался вопросом, был ли кто-то из ученых завербован, например, во всемирно известной Кавендишской лаборатории Кембриджского университета.

Мои подозрения пали на известного советского ученого Петра Капицу, отца русской атомной бомбы. Капица приехал в Кембридж в 1920-х годах, финансируемый Британским королевским обществом, где он построил температурную лабораторию Монд Лоу при Кавендишском университете. Капица оставался близок к советскому правительству, и несколько раз его видели принимающим офицеров советской разведки в своих комнатах. В 1930-х годах советское правительство, встревоженное растущей международной напряженностью, настояло, чтобы Капица вернулся на работу в Россию, и ему разрешили забрать с собой все свое оборудование. Но и до, и после войны он поддерживал связь с британскими учеными, часто принимая тех, кто посещал СССР, на своей комфортабельной даче под Москвой. В течение многих лет в МИ-5 ходили слухи, что Капица подыскивал талантливых потенциальных рекрутов внутри Кавендиша. Но никто никогда по-настоящему не проследил за этой историей. Никто не знал, кто, или сколько, или был ли Капица когда-либо успешным. Это был просто еще один незакрытый конец, оставленный в файлах, вызывающий сомнения.

Единственным человеком, который мог узнать больше о Капице, с кем он был дружен, с кем общался во время учебы в Кембридже, был лорд Адриан, который знал Капицу, когда тот был в Великобритании, а в 1960-х годах был ректором Кембриджского университета и президентом Королевского общества. Виктор быстро организовал званый ужин, на котором я смог встретиться с Адрианом и оттуда мягко подвести его к теме русского ученого.

Адриан был полностью готов к сотрудничеству и вполне мог понять наши подозрения относительно Капицы, хотя он чрезвычайно восхищался его достижениями. Он начал перечислять имена тех, кто был особенно близок к Капице. Еще имена для моих черных книг. Еще имена, которые нужно проверить в реестре. Еще имена, которые нужно отследить, опросить, оценить, очистить и, в одном или двух случаях, удалить из доступа. Все для того, чтобы окончательно убедиться, что никто не проскользнул через сеть.

Самая важная помощь, которую оказал Виктор, заключалась в том, чтобы убедить Флору Соломон снова встретиться с МИ-5. Из ее разговора с Артуром я понял, что она знала гораздо больше, чем говорила. Очевидно, что в середине 1930-х она была в гуще событий, отчасти вдохновительницей, отчасти сообщницей и отчасти курьером начинающей «Кембриджской пятерки» вместе со своими подругами Литци Филби и Эдит Тюдор Харт. После встречи с Артуром она отказалась снова встречаться с МИ-5. У нее была типично русская паранойя по поводу заговоров и предательства. Она была убеждена, что мы обманем ее и посадим в тюрьму, или что она будет убита русскими, как, по ее мнению, случилось с Томасом Харрисом. Я спросил Виктора, может ли он заступиться за меня, и в конце концов в середине 1965 года она согласилась встретиться со мной.

— Тебе что-нибудь говорит имя Деннис Проктор? — прорычала она.

Это действительно произошло. Деннис Проктор был тогда постоянным секретарем в Министерстве топлива и энергетики, перейдя на государственную службу в 1930-х годах, когда он служил личным секретарем Стэнли Болдуина. Во время моих путешествий по Кембриджу и Оксфорду почти дюжина человек обратили внимание на Проктора как на заметного левого вингера, хотя и не коммуниста, в студенческие годы. У него был классический профиль рекрута Кембриджского Коминтерна — он был близким другом Берджесса, Бланта, Филби и Уотсона и членом «Апостолов».

В Прокторе была еще одна странность, которая озадачила меня. Незадолго до дезертирства 1951 года он внезапно оставил государственную службу без видимой причины, чтобы устроиться на работу в судоходную компанию в Копенгагене. В 1953 году, так же внезапно, он вновь появился в Лондоне и возобновил свою карьеру на государственной службе.

Я спросил Флору, почему она упомянула Проктора.

— Ким обычно приводил людей показать мне, — сказала она. — Он ценил мое мнение. Я бы никогда не присоединилась, но я обычно говорила ему, что я думаю о его новобранцах.

— И что ты сказал ему о Прокторе…?

— Однажды вечером Ким привела его на ужин. Он мне не понравился. Я сказала Киму, что он никуда не годится. У него не было характера. Я спросила его: как он выдержит стресс?

Проктор — еще одно имя, которое Блант явно намеренно избегал называть мне. Я пошел к Холлису и попросил разрешения взять интервью у Проктора, но он отказался. Это вызвало бы слишком много шума в Уайтхолле, сказал