Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Проктор удалился со своей второй женой и детьми в восхитительный французский фермерский дом в холмистой местности за пределами Авиньона, и в феврале 1966 года я отправился во Францию, чтобы навестить его.

Проктор был мужчиной выдающейся внешности, с крючковатым носом, залысинами и легким налетом священнослужителя в нем. Он приветствовал меня с легким очарованием и фамильярностью, которые англичане высшего класса используют, чтобы держать своих посетителей на расстоянии. Я объяснил, что МИ-5 оглядывается назад, в 1930-е годы.

— Мы просто связываем концы с концами, знаете, такого рода вещи…

Проктор рассказал о периоде в краткой биографии crisp civil servant. Поначалу он редко упоминал себя. Как образцовый государственный служащий, он был скромным наблюдателем за жизнями и решениями других людей. Но под его сдержанностью я мог различить энтузиазм, как будто он вспоминал лучший мир.

— И что ты сам тогда чувствовал по этому поводу? — спросил я.

— Вы имеете в виду, какой была моя политика? — возразил он, улыбаясь моему эвфемизму. — Ну, вы, вероятно, знаете, что я всю свою жизнь был левым.

— Неужели?

— О да, — продолжал он, — но никогда не был коммунистом. Я слишком сильно хотел пойти на государственную службу, чтобы вступить в партию, и, кроме того, у меня не было смелости таких людей, как Гай Берджесс, который делал это открыто.

Я спросил его, обращался ли Гай когда-нибудь к нему с просьбой работать на мир, или на Коминтерн, или что-нибудь в этом роде.

Он покачал головой.

— Нет, я так не думаю… Нет, я вообще ничего подобного не помню.

— Но Гай знал, каковы твои политические взгляды?

— Почему, да. Мы были очень близки. Гай, я, Энтони. Апостолы, вы знаете…

— Тебе не кажется странным, что он никогда не пытался завербовать тебя?

Он сделал паузу, чтобы подумать.

— Я полагаю, что это так, теперь, когда вы упомянули об этом. На самом деле я действительно довольно оскорблен, что он не…

Он засмеялся. Я тоже засмеялся, и он предложил прогуляться перед ужином. Была еще только зима, но земля оттаивала, как будто весна была прямо под поверхностью. Мы говорили о других вещах — об Англии, о государственной службе и о том, как все изменилось.

— Большинство из нас, ты знаешь, потратили свою жизнь, спасаясь от тридцатых, — сказал он мне, когда мы оглянулись на долину, ведущую к его дому.

— Тогда мы все были так безмерно счастливы. Это был наш мир. Но мы потеряли его в 1939 году и с тех пор ищем выхода.

Он указал на фермерский дом, окутанный послеполуденным туманом.

— Это мой побег… — сказал он.

В тот вечер у нас был великолепный ужин, а после мы удалились в его кабинет с портвейном. Проктор был пьян, и я мог видеть, что он находил мой визит напряженным. Он знал, что рано или поздно я вернусь к Берджессу.

На какое-то время он, казалось, задремал за бокалом портвейна и проснулся весь в поту. Он начал нервно вытирать лоб носовым платком.

— Как ты думаешь, почему это Гай так и не удосужился подойти к тебе? — спросил я, снова наполняя его стакан.

Проктор залпом допил свой и налил себе еще.

— Я очень восхищался Гаем, — сказал он после паузы. — Знаете, люди забывают, насколько одаренным был Гай. Они не помнят, каким он был до войны. Внешность, жизненная сила, интеллект. Они просто думают о нем потом.

Я ничего не сказал, ожидая, когда он заполнит тишину.

Он начал снова, говоря более настойчиво.

— Видите ли, у меня не было от него секретов. Всякий раз, когда у меня возникала проблема, какой бы секретной она ни была, я обсуждал ее с ним, и его совет всегда был разумным. Я думаю, настоящая правда в том, что этому парню не было необходимости вербовать меня. Он мог узнать все, что хотел. Все, что ему нужно было сделать, — это спросить.

— А как насчет 1951 года? — спросил я, стремясь надавить на него, пока он говорил.

— Нет, нет, нет, — закудахтал он, — вы все неправильно поняли. Я ушел в 1950 году по личным причинам, не имеющим к этому никакого отношения, — к Варде, моей первой жене. Она покончила с собой, вы знаете, в 1951 году.

— Ты видел Гая перед тем, как он ушел?

— Нет, но моя жена звонила, примерно за шесть недель до этого. Они с отцом были очень близки с ним. Я в то время был в Копенгагене.

— И она покончила с собой после этого?

— Вскоре после этого, да…

Он сел и посмотрел на меня, внезапно протрезвев.

— Я бы предпочел не говорить об этом, если ты не возражаешь. Но между нами нет никакой связи, я обещаю тебе.

Он снова откинулся на спинку стула, растрепанный, как лишенный сана священник.

— Они оба были ужасными, шокирующими событиями, — тихо сказал он. — Год или два спустя, когда я выздоровел, Эдвард Бриджес пригласил меня обратно на государственную службу, и я вернулся в Англию.

(Эдвард Бриджесс был тогда постоянным секретарем казначейства и главой гражданской службы Министерства внутренних дел.)

Я так и не узнал, почему первая жена Проктора, Варда, покончила с собой или что она обсуждала с Гаем Берджессом. Правду о Прокторе было трудно судить. Я был склонен поверить его заявлению о том, что его никогда официально не вербовали, в то же время не веря его утверждению, что Берджесс не имел никакого отношения к его отъезду в Данию в 1950 году. Но в любом случае, я абсолютно уверен, что в то время, когда он был личным секретарем Болдуина, и, вероятно, вплоть до 1950 года, он делился с Гаем всеми секретами, которые попадали к нему на стол.

В следующий раз, когда я увидел Бланта, я рассказал ему о моем разговоре с Проктором.

— Ты не рассказал нам о нем, Энтони, — сказал я, скорее с упреком, чем сердито. Бланта всегда расстраивало больше, если он чувствовал, что обман был делом друзей.

— Ты снова промолчал — чтобы защитить его.

Он встал, подошел к окну и уставился сквозь него, как будто мог заглянуть в прошлое.

— А как же Деннис? — снова спросил я.

— Все, что я могу сказать, — это то, что он, должно быть, был лучшим информатором, который когда-либо был у него. Но я не знал, какую роль он играл, — сказал он наконец. — Все, что я знал, — это