За час до взрыва - Александр Александрович Тамоников

Капитан Баранов побледнел еще больше. Щеки задрожали. Он сглотнул, посмотрел на своих матросов, потом снова на Уварова.

– Майор… я… Мне нужна гарантия. Письменное распоряжение. Иначе меня отдадут под трибунал. Контр-адмирал Крылов… он не прощает самоуправства.

В его голосе прозвучал страх. Не абстрактный страх перед врагом или смертью, а конкретный, животный ужас перед своим начальством. Уваров зафиксировал это. Противник не враг. Он – пешка. Его мотив не саботаж, а трусость. Его логика: лучше допустить катастрофу по вине вышестоящих, чем взять ответственность на себя и быть наказанным. Это хуже, чем предательство. Это системная гниль.

– Гарантий не будет, – жестко сказал Уваров. – Есть приказ Ставки. Есть угроза. Есть ваше решение. Вы либо подчиняетесь мне сейчас, либо я буду вынужден применить силу. И тогда перед трибуналом вы предстанете не как исполнитель, а как пособник диверсии. Выбор за вами.

Он видел, как внутренняя борьба искажает лицо капитана. Страх перед адмиралом боролся со страхом перед Смершем. И первый пока что побеждал.

– Я… не могу, – выдавил наконец Баранов. – Мне нужен звонок в штаб. Подтверждение.

– На это нет времени, – отрезал Уваров. – Последний раз: отдайте приказ об отключении станции.

Баранов покачал головой. Его рука сжала рукоять нагана.

– Часовые! Не допустить проникновения в бункер!

Матросы вскинули карабины. Щелчки предохранителей прозвучали как выстрелы.

Уваров не двинулся с места. Он только перевел взгляд на Громова, который стоял позади, и едва заметно кивнул.

– Капитан Баранов, вы совершаете ошибку, – сказал Уваров тихо. – Но у вас еще есть шанс ее исправить. Я зайду в ваш бункер. Один. Мы поговорим. Если после разговора вы откажетесь – я уйду. И буду решать вопрос через штаб фронта. Но каждая минута отсрочки – это кровь наших солдат. Вы готовы к тому, что их смерть будет на вашей совести?

Это был расчетливый ход. Дать ложный выход, возможность «сохранить лицо» Баранова перед подчиненными. Уваров видел, как в глазах капитана мелькнула надежда на выход из ситуации. Возможно, он думал, что в кабинете, без свидетелей, удастся договориться, найти компромисс, переложить ответственность на другого.

– …Хорошо, – наконец сказал Баранов. Он сделал шаг назад, в темный проем. – Заходите. Один. Ваш старшина остается снаружи.

– Естественно, – кивнул Уваров. Он обернулся к Громову: – Жди здесь.

Громов молча кивнул. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к часовым. Он стоял, расставив ноги, ППШ в опущенных руках, но пальцы лежали на спусковом крючке. Матросы чувствовали этот взгляд и не решались расслабиться.

Уваров переступил порог бункера. Его встретил запах сырости бетона, машинного масла, озона от электрики и едкой вони махорки. Небольшой тамбур, за ним – узкий коридор, освещенный тусклыми лампами накаливания под проволочными колпаками. Стены были обшиты досками, кое-где висели схемы, графики дежурств. Слева – дверь с табличкой «Аппаратная», справа – «Комната отдыха», в конце – «Начальник поста».

Баранов провел его в свою каморку. Тесное помещение три на четыре метра. Железная койка, сейф, стол, заваленный бумагами, два стула. На стене – портрет Сталина и схема побережья с пометками. В углу стояла рация РБМ.

– Садитесь, – сказал Баранов, сам садясь за стол. Он снял очки, протер их платком, надел снова. Его руки слегка дрожали.

Уваров остался стоять. Он окинул взглядом комнату, оценил расстояния, возможные укрытия. Его мозг продолжал работать.

– Покажите мне расписание работы ПАС, – сказал Уваров невыразительно. – И схему подключения.

Баранов нахмурился.

– Зачем вам это?

– Чтобы понять, можно ли снизить мощность без полного отключения. Возможно, компромисс есть. Вы выполняете формально приказ – станция работает. Но на минимальной мощности, которая не мешает нашей аппаратуре.

Ложь. Уваров знал, что даже на минимальной мощности ПАС‐41 заглушит чувствительные гидрофоны «Штиля». Но ему нужно было выиграть время и получить информацию.

Баранов, однако, не поверил. Или не захотел верить. Он покачал головой.

– Расписание и схемы – это секретные документы. Я не могу их показывать без санкции штаба.

Уваров почувствовал, как терпение лопается, как тонкая пленка льда под чьей-то тяжестью. Он подошел к столу, уперся руками в столешницу, наклонился к капитану. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Уваров видел капельки пота на висках Баранова, расширенные зрачки за стеклами.

– Капитан, – прошептал он так, чтобы звук не вышел за дверь. – Вы тупой, трусливый червь. Вы прячетесь за бумажками, пока настоящие солдаты гибнут из-за вашей слепоты. У меня нет времени на ваши игры. Вы видите – мои полномочия дают мне большие права. Сейчас вы откроете сейф, достанете схемы и поведете меня в аппаратную. Или я вышибу вам зубы этим самым сейфом, а потом разберусь с вашей станцией сам. Выбор простой: либо вы помогаете мне добровольно и остаетесь в должности, либо я ломаю вас через колено, и вы проводите остаток войны на нарах. Решайте. Быстро.

Баранов откинулся на стуле, его горло перехватило судорогой. Страх в его глазах достиг пика. Но странным образом – не перед Уваровым. Он посмотрел на портрет Сталина, потом на телефон на столе.

– Я… не могу… Адмирал Крылов… Он приказал лично. Любое отступление от графика – трибунал. Он сказал, что возможна провокация… Что немцы могут имитировать нашу акустику… Чтобы заставить нас снять защиту…

Уваров замер. Новая информация. Приказ Крылова носит не рутинный, а параноидальный характер. «Провокация», «имитация». Значит, адмирал что-то знает. Или ему что-то внушили. Это уже не просто бюрократия. Это либо глубокая оперативная ошибка, либо… чья-то тонкая игра. Но Уваров по текущим данным не мог знать, чья именно.

– Крылов ошибается, – жестко сказал он. – И вы ошибаетесь вместе с ним. Последний шанс выйти из сложившейся ситуации. Ведите меня в аппаратную.

В этот момент в рации на столе хрипло прозвучал голос:

– Гроза, это Волна. Помехи усилились. Уровень вырос на 30 децибел. Повторяю, помехи усилились. Источник, похоже, перешел на максимальную мощность. Мы полностью глухи.

Сообщение Смирновой, переданное через открытый канал, прозвучало как приговор. Баранов вздрогнул.

– Это что? Кто это?

– Мой оператор, – сквозь зубы сказал Уваров. – Она подтверждает, что ваша станция сейчас гарантированно срывает нашу операцию. Вы все еще будете упрямиться?

Но Баранов, услышав посторонний голос в эфире, словно получил подтверждение своих самых страшных подозрений. Его лицо исказилось.

– Вы… вы ведете перехват! Вы нарушаете режим секретности! – Он потянулся к телефону. – Я обязан доложить о нарушении…

Уваров двинулся. Быстро, но без резкости. Его левая рука схватила телефонную трубку, прижала ее к рычагу. Правая легла на кобуру ТТ.

– Не трогайте трубку,