Берлинская охота - Валерий Георгиевич Шарапов

Устроившись напротив, Василий бросил на соседний стул пухлый планшет и, глядя на обильно политые подливкой макароны с гуляшом, потер в предвкушении сытного обеда ладони.

– Красота! Я уж думал, до старости буду жевать полбяную кашу с половинкой сосиски, – заявил он, вооружившись вилкой. И, перемешивая макароны с подливой, добавил: – Повезло мне сегодня, однако! Думал, до вечера проторчу у оценщика, а он за час управился.

Сунув в рот ломтик хлеба, Егоров приступил к обеду. По лицу его блуждала восторженная улыбка…

Со второй половины сентября сотрудники МУРа с радостным удивлением подмечали благие перемены в столовке. Если раньше меню ограничивалось одним первым блюдом и одним вторым, то теперь выбор увеличился до пяти-шести блюд. При этом порции стали больше, а пища несравненно вкуснее. Ларчик раскрывался просто: 2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» был подписан акт о капитуляции последнего оплота фашизма – Японии, что ознаменовало окончание Второй мировой войны. Нужда в огромной численности вооруженных сил отпала, началась массовая демобилизация. Потоки снабжения перераспределились, и немалая часть продовольствия пошла в города и веси. Уже с середины сентября заметно расширился ассортимент продуктов в магазинах. А немногим позже изменения к лучшему почувствовали посетители столовых, кафе и ресторанов.

Иван уточнил:

– У твоей группы убийство на Белорусском?

Егоров кивнул, потому как мощные челюсти перемалывали кусочки свинины.

– Сдвиги есть?

Снова кивок.

– Ладно, ешь спокойно. Потом расскажешь…

Иван неспешно расправился с наваристым борщом и поставил перед собой стакан с компотом, накрытый румяной булочкой.

Наконец тарелка Егорова опустела. Допив компот, он промокнул губы платком и с довольной улыбкой пояснил:

– Главный сдвиг, Ваня, в том, что задержали Гришу-Гвоздя. Помнишь такого?

– Помню. Но ведь он не мокрушник.

– Да, Гриша – банщик[25] и был задержан с чемоданом убитого подполковника недалеко от Белорусского вокзала.

Брови Старцева приподнялись.

– Ну-ка поподробнее.

– От убийства Гриша, само собой, открещивается: «Я – не я, лошадь не моя, и сам я не извозчик!» Он упрям, но с ним работают, и скоро будет результат.

– Ты упомянул оценщика. Гриша прихватил что-то ценное?

– Не просто ценное, Ваня, а уникальное.

Егоров вынул из планшета белую тряпицу. Бережно развернув ее, он положил на стол довольно большой наградной знак в виде тевтонского креста, наложенного на восьмиконечную звезду. И крест, и звезда сверкали драгоценными камнями. Один зубчатый край звезды почему-то был поцарапан, словно им пытались что-то перепилить.

Иван с любопытством рассматривал орден, не прикасаясь к нему.

– И что сказал оценщик?

В руках Егорова появилось заключение, напечатанное на пишущей машинке.

– Мы думали, что это орден, – сказал он. – А это оказался отличительный знак главного маршала Тевтонского ордена.

– Главного маршала? – наморщил лоб Иван.

– Ну это… В общем, по словам оценщика, этот дядька руководил всей военной деятельностью в ордене.

– Понятно. Что по оценке?

Егоров зачитал:

– Знак изготовлен предположительно в конце XIV – начале XV века. Звезда выполнена из серебра, крест – из золота высшей пробы. Крест украшен четырьмя необработанными рубинами, на лучах звезды закреплены семьдесят два бриллианта. В центре креста помещен герб Тевтонского ордена – белый геральдический щит «испанской» формы, обрамленный узкой золотой каймой. Чистая оценочная стоимость может варьироваться от пятисот до шестисот тысяч американских долларов. Художественная, историческая и культурная ценности значительно выше.

– До шестисот тысяч американских долларов, – прошептал Старцев. – С тридцать седьмого года один доллар приравнен к пяти советским рублям и тридцати копейкам.

– Итого три миллиона сто восемьдесят тысяч целковых, – подытожил Егоров. – Это ж какие деньжищи!

Внезапно Иван замер, глядя куда-то в глухую стену столовой. Потом перевел взгляд на Егорова и потребовал:

– Ну-ка просвети меня относительно убитого подполковника. Что нашли в его карманах?

– Все ценное выгребли банщики. Осталось около пяти рублей мелочью, расческа, платок, пара писем, фотография семьи…

– Вася, меня интересует железнодорожный билет или воинское требование на проезд.

– Было при нем такое, – кивнул Егоров.

Взгляд Ивана сделался острым. Он заметно напрягся, лицо его потемнело, и он монотонно проговорил:

– Он в воинском эшелоне выехал из Берлина, в Минске пересел на пассажирский поезд и доехал до Москвы. Верно?

Василий, выражая уважение, качнул головой.

– А ты не теряешь хватку!

– Это не самая сложная задачка из тех, что мы с тобой решали. Если подполковник околачивался возле вокзала да еще при чемодане, значит, недавно сошел с поезда. Если вокзал Белорусский, значит, поезд прибыл с западного направления. Если в чемодане припрятана тевтонская побрякушка, значит, служил товарищ подполковник в советской зоне оккупации Германии. Ну а пассажирских поездов оттуда еще не запустили, значит, добирался он на перекладных через Минск.

– Черт, безупречная логика! – засмеялся Егоров.

Лицо Старцева оставалось серьезным. Поднимаясь из-за стола, он перебил:

– Вот что, Василий, захвати все, что вы накопали по этому подполковнику, и поднимись ко мне в кабинет.

Глава четырнадцатая

Советская зона оккупации Германии, Черный лес – Рульсдорф; 22 сентября 1945 года

На второй день погода в Берлине и его окрестностях немного улучшилась. Дождь прекратился, ветер ослаб до умеренного, но небо оставалось серым, неприветливым.

«Додж» неспешно катил на север. Держа руки на руле, Александр задумчиво смотрел на бегущее навстречу шоссе. На пустом правом сиденье лежали фотоаппарат и плоский офицерский планшет с картой.

В минуты уединения он часто вспоминал жену Валентину, ушедшую из жизни настолько неожиданно, что это воспринималось чем-то ненастоящим, сюрреалистическим. Они по-настоящему любили друг друга, жили счастливо. Валентина работала врачом в больнице на Соколиной Горе; если не выпадало дежурство, то возвращалась домой около семи вечера. Рабочий день Александра мог растянуться до полуночи, тем не менее она готовила ужин и терпеливо ждала…

Васильков легко узнавал дорогу, по которой ехал вчера с аэродрома Финов в Берлин. Далеко впереди темнела полоска леса. Увы, маршрут до местечка Рульсдорф также пролегал через Черный лес, поэтому позади «доджа» гудел грузовик с дюжиной бойцов охраны.

Еще до войны Валентина жаловалась на опоясывающие боли в верхних отделах живота. Иногда после еды ее тошнило, мышцы становились ватными, непослушными. Ее коллеги настояли на обследовании, которое выявило панкреатит. Назначенное лечение не помогло. Спустя месяц состояние молодой женщины стремительно ухудшилось, потребовалась операция…

Вспомнив последнюю встречу с Валентиной в больничной палате, Александр тяжело вздохнул. Выжав сцепление, он включил пониженную передачу – перед Черным лесом дорога пошла в гору.

Впереди перед «доджем» маячила корма легкового автомобиля военной прокуратуры. После осмотра особняка и трупа на Бисмаркштрассе майор Рогожин предложил сопроводить Василькова в местечко Рульсдорф.

– Профессионального переводчика я не заменю, – сказал он, глядя на неважнецкое состояние Анны, – но на