Берлинская охота - Валерий Георгиевич Шарапов

За минуту до атаки Гесс со своими людьми занял позицию рядом с саперами. Два десятка пулеметных и автоматных стволов смотрели на внутренние деревянные ворота. Эта предусмотрительность не казалась излишней – коварные советские военные могли просочиться в узкий переулок и ждать удобного момента, чтобы хлынуть через мастерскую на плац.

Все ждали сигнала и поглядывали на саперов, готовых привести в действие электровзрыватели, заложенные в снарядные ящики.

Наконец сухой звук выстрела ракетницы заметался меж двухэтажных корпусов завода. Изрытый взрывами асфальт, остатки техники и стальные каски солдат озарились таинственным красным светом. Плац моментально наполнился звуками отрывистых команд, топотом, выстрелами. И пока высшие эмоции поднявшихся в последнюю атаку людей сливались в единый рев, команда саперов привела в действие подрывную машинку.

В глубине подвальных лабиринтов прогремел мощный взрыв, двухэтажное кирпичное здание содрогнулось. В первое же мгновение вылетели и посыпались на асфальт стекла. Затем метрах в семидесяти правее ворот мастерской стена вдруг пошла отвратительными кривыми трещинами. Тотчас один из огромных кусков опасно накренился наружу, развалился на части и стал падать; следом просела и обвалилась крыша. Внутренние и внешние стены ломались, перекрытия летели вниз, причудливо закручивая облака из пыли и дыма.

– Святое дерьмо, – пробормотал Гесс, невольно предположив, что от такого взрыва могла пострадать и мастерская.

Однако по истечении трех минут дежуривший возле внутренних ворот унтершарфюрер[26] подбежал с докладом:

– Все в порядке, штандартенфюрер! Штабной автомобиль успешно покинул мастерскую и исчез в переулке.

Гесс с облегчением выдохнул и только теперь позволил себе вернуться в реальность.

Первое, что он понял: вокруг был настоящий ад. Воронки, трупы, вспышки выстрелов и взрывов, грохот, стоны раненых. И огненные трассы пуль, беспощадно косившие последних солдат дивизии «Нордланд».

Вторым пришло осознание того, что возложенная на него задача выполнена и пришло время позаботиться о себе и преданных ему людях.

– Штурмшарфюрер Фукс! – выкрикнул он.

– Я здесь, штандартенфюрер! – вырос тот из темноты.

– Собери всех людей, включая саперов. Уходим через мастерскую.

– Слушаюсь!..

Через полторы минуты отряд численностью двадцать восемь человек тихо покинул плац. Пройдя через опустевшую мастерскую, Гесс осторожно выглянул в переулок и, убедившись, что он пуст, подтолкнул Фукса вперед.

– Действуй, Матиас. Никто лучше тебя не сможет провести нас на юг к Вильгельмштрассе, 77.

– К рейхсканцелярии? – уточнил тот.

– Да. Точнее, к тому, что от нее осталось…

Глава шестнадцатая

Германия, северная окраина Берлина, бывший маслобойный завод; апрель 1945 года

Фриц Венцель и два его помощника волокли к дальней стене тяжелый цинковый ящик, когда позади грохнула стальная дверь. Все трое, разом прекратив работу, обернулись. В помещении никого, кроме них, не осталось. Тускло горела лампа, запитанная от автомобильного аккумулятора, кругом валялись картонные папки и выпавшие из них документы.

Они стояли, не понимая, что происходит, пока скрежет ригельного механизма не «зачитал» им смертный приговор.

Первым бросился к двери Венцель. Он был самым старшим по возрасту, имел чин гауптштурмфюрера СС и занимал должность начальника секретной части дивизии «Нордланд». Теодор Тилль и Оскар Гравиц были рекрутированы на службу недавно и носили временное звание бевербер[27].

Осознав, что это не розыгрыш и не ошибка, Венцель неистово барабанил кулаками по покрытому ржавчиной толстому стальному листу. Холодный металл, будто насмехаясь над отчаянными усилиями, лишь слегка вибрировал.

Паника Венцеля передалась молодым людям. Но если Оскар Гравиц был парализован страхом и с побелевшим лицом стоял посреди помещения, то Теодор Тилль принялся исследовать кирпичную кладку рядом с дверью. Он искал трещины в кладке, простукивал кирпичи, толкал их плечом…

Сдавшись, Венцель медленно опустился на корточки, прислонился спиной к двери и посмотрел на наручные часы.

– Нам осталось жить одну минуту, – сдавленно произнес он.

Оскар Гравиц не шелохнулся. О том, что он еще не умер, говорила растекавшаяся вокруг его сапог лужа.

И только Тилль с невероятной решимостью на лице боролся до конца. Он вернулся к дальней стене, повозил по полу ящики и лег на усыпанный документами пол аккурат между ними.

* * *

Сильнейший удар по всему телу, по каждой клеточке организма – это все, что он запомнил, прежде чем его накрыла густая темнота. Сначала она была спасительной – в этой темноте он не чувствовал ни боли, ни давивших кирпичей и кусков бетона, ни стесненного дыхания, граничащего с удушением. Потом сознание вернулось, и тогда он ощутил другую темноту – кошмарную.

Все было забито липкой пылью: нос, рот, горло, глаза, уши… Легкие, казалось, горели, грудь разрывалась от кашля. Впрочем, если бы пыль чудесным образом исчезла, то дышать все равно не стало бы легче – грудная клетка едва расширялась, с трудом втягивая в себя крохи такого необходимого воздуха. Помимо этой проблемы имелись и другие: бедро и голень левой ноги будто подверглись горячему таврению. Он сам несколько раз клеймил своих лошадей раскаленным на огне тавро, теперь же казалось, что кто-то в отместку решил идентифицировать его самого.

Кашляя и выплевывая отвратительные сгустки некой субстанции, он проклинал свой недуг: «Чертова нога! Она и без того доставила массу неприятностей и снова напоминает о себе!..»

Это был врожденный порок, название которого он даже не пытался запомнить. Зачем забивать голову лишними напоминаниями о своей ущербности? Результатом порока явилось то, что левая сторона тела не получила должного развития. Из-за этого страдала мимика лица, левая рука слушалась и двигалась хуже. А левая нога вообще не поспевала в росте за правой и навсегда осталась короче на несколько сантиметров. Он здорово припадал на нее при ходьбе и почти не мог бегать. Но бог милосерден: отняв в одном месте, дает в другом. Выполняя всякую работу не обеими, а только правой рукой, к двадцати годам он получил накачанную мышцами конечность. Точнее – мощный универсальный инструмент. Однажды этой рукой он спас свою лошадь, провалившуюся в силосную яму. Лошадь была главным подспорьем в его небольшом хозяйстве, и он без раздумий бросился помогать ей. Ему пришлось испытать чудовищное напряжение – стоя на коленях на краю ямы, он тащил ее за повод, покуда передние копыта не зацепили твердую поверхность. Потом он упал на спину и продолжал тянуть одной рукой крепкие кожаные ремни. Выбравшись из ямы, лошадь вздохнула, издала никер[28]. А он, вероятно от перенапряжения, потерял сознание.

Он мог вцепиться крепкими пальцами правой руки в шляпку гвоздя и вытащить его без каких-либо инструментов. Мог правой ладонью без особого труда раскрошить кусок кирпича или выровнять погнутые зубья стальной