Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

чувствовался запах горелой канифоли. За столом сидел старший лейтенант Верстов. Он был еще моложе, чем ожидалось, лет двадцати пяти, его спина, ссутулившаяся над столом, и резкие, угловатые движения рук выдавали колоссальную усталость и концентрацию внимания.

Человек в очках, впустивший Бугрова, жестом указал на табурет у стены.

— Присаживайтесь, товарищ майор. Павел, гости.

Человек за столом вздрогнул, словно его выдернули из глубокой воды, и медленно обернулся. Его лицо было худым, почти мальчишеским, но с глубокими тенями под глазами. На нем была поношенная гимнастерка без погон, закатанная по локоть. На левой руке у кисти красовался свежий, аккуратный ожог от паяльника.

— Верстов, — коротко представился он, вставая.

Его взгляд сразу упал на пакет в руках Бугрова. В глазах вспыхнул профессиональный жадный интерес. Бугров протянул сверток.

— Из Москвы. По списку. Радиолампы, резисторы, провод.

Верстов почти выхватил пакет, разорвал бечевку и с хирургической внимательностью начал разбирать содержимое, раскладывая детали на свободном клочке стола. Его пальцы, тонкие и длинные, слегка дрожали — от холода или от переутомления, Бугров не мог определить, от чего именно. Но когда он взял одну из ламп, поднес к свету коптилки и стал внимательно рассматривать сетку и катод, дрожь исчезла. Руки стали твердыми, движения — точными.

— Качество… хорошее, — пробормотал он про себя. — Эти пойдут на предусилитель пеленгатора. Спасибо, товарищ майор. Вы не представляете…

Он оборвал речь, словно осознав, что говорит лишнее, и перевел взгляд на Бугрова. Теперь его глаза оценивали уже не пакет, а человека.

— Запчасти — это полдела. Вы докладывали о несанкционированной активности на нашем участке.

Верстов кивнул, отложил лампу.

— Да. С момента вашего запроса дежурим на трех частотах особого интереса. И фиксируем. — Он повернулся к столу, потянулся к стопке исписанных листков миллиметровки, лежавших под пресс-папье из гильзы от снаряда. — В день ликвидации вашего курьера в двадцать три пятнадцать была короткая передача. Длительность — сорок семь секунд. Частота — сорок два и три мегагерца. Ультракороткие волны, дальность уверенного приема в городских условиях — не более пяти-семи километров.

Он говорил быстро, сухо, как будто диктовал рапорт.

— Помехоустойчивость низкая, но для скрытной связи в пределах города — идеально. Аппаратура — не из числа штатных для наших частей связи. И не трофейная стандартная. Мощность передатчика небольшая, около пяти-семи ватт, вероятно, питание от аккумуляторов. Антенна — штыревая, компактная. Возможно, переносной комплект типа…

— Специального изготовления? — вполголоса спросил Бугров, вспоминая сводки по трофейному немецкому оборудованию.

— Похоже, но не точно, — покачал головой Верстов. — Скорее, специального изготовления, абверовское. «Чемоданчик». Но не это главное. Главное — радиопочерк.

Он отодвинул в сторону листки с цифрами и схемами.

— Он с характерным почерком работает ключом. Чувствуется небольшая неравномерность в длительностях точек, особенно в конце серии радиопередачи. Мой радист с абсолютным слухом это отмечал. Работа одного человека, — пояснил Верстов. — Нажатие на ключ. У каждого радиста своя рука, свой ритм. Это индивидуально. Как подпись.

Бугров понимал, противник — не автомат. Он человек. И он оставляет след даже в эфире.

— Вы можете отличить его работу от другой?

— Если он выйдет в эфир с той же аппаратурой и в том же режиме — да, — уверенно сказал Верстов. — Мы записали три сеанса за последние четыре дня. Все три — с одинаковыми признаками. Работает один оператор. Очень опытный, уверенный. Но эта задержка в начале… возможно, он левша или у него старый шрам на пальце. Неважно. Важно, что мы его узнаем.

— Местоположение? — спросил Бугров.

Тут Верстов нахмурился. Его пальцы снова легонько забегали по краю стола.

— Пеленгование на ультракоротких волнах в условиях города — задача нетривиальная. Сигнал отражается от стен, искажается. Наши посты пеленгации стоят на крышах Смольного, на Петропавловке и на Выборгской стороне. Триангуляция дает… эллипс погрешности.

Он развернул карту Ленинграда, лежавшую под стеклом. На нее были нанесены три круга с центрами в точках расположения пеленгаторов. Область пересечения этих кругов была размытой, вытянутой полосой.

— Вот здесь. — Верстов обвел зону карандашом. — Район от Обводного канала на юге до Лиговского проспекта на севере. Ширина полосы — около полутора километров. Точнее определить, увы, с имеющимися средствами нельзя. Но…

Он помолчал, глядя на карту.

— Но последний сеанс, вчерашний, в восемнадцать пятьдесят, был короче. И уровень сигнала на нашем северном посту был чуть выше. Я рискну предположить, что передатчик находился ближе к северной границе этого эллипса. Район Лиговки. Там частная застройка, разрушенные дома, товарные станции Витебской железной дороги. Много укрытий. Много «мертвых» зон.

В этот момент дверь в лабораторию снова скрипнула и внутрь, сбивая с плеч снежную пыль, вошел Косович. Его очки сразу запотели от перепада температур. Он снял их, протер, кивнул Бугрову и окинул взглядом лабораторию, будто считывая информацию с каждой детали.

— Товарищ майор, высыпал из архива все, что мог, по предполагаемым адресам. И доложил Верстову о световых сигналах.

— Капитан, — Бугров жестом подозвал его к карте. — Верстов локализует передатчик врага в районе Лиговки. Что у нас там по документам?

Косович подошел, снова надел очки, наклонился над картой. Его взгляд стал острым, цепким.

— Лиговка… — Он произнес слово медленно, как будто пробуя его на вкус. — Да. Район идеальный для транзитной явки. Факторы.

Он начал перечислять, отгибая пальцы на холодной, побелевшей руке.

— Первое: транспортная доступность. Витебская товарная станция, даже полуразрушенная, дает массу путей отхода и укрытий. Подъездные пути, склады, вагоны. Второе: плотность частной застройки. Деревянные дома, сараи, дворы-колодцы. Каменные дома тоже есть, но многие повреждены артобстрелами, жильцы эвакуированы или погибли. Контроль со стороны патрулей ослаблен. Третье: близость к воде — Лиговский канал, хотя он сейчас, конечно, подо льдом. Но летом мог использоваться как дополнительный маршрут. Четвертое…

Он замолчал, вглядываясь в карту.

— Четвертое: логистика. От Лиговки рукой подать и до Обводного канала, где убили курьера, и до склада номер семнадцать, где Митьков отметил Володю, и даже до Смольного — если идти по глухим дворам, можно уложиться в те самые восемнадцать минут, которые мы вычислили по графикам отсутствий Клюева.

Бугров слушал, его мозг работал, накладывая новые данные на старую схему. Пятна на карте соединялись, образуя узел.

— «Почтовый ящик» у трубы в нашем дворе, — тихо проговорил он, — световые сигналы с чердака на Красного Курсанта, склад на Лиговке, и теперь — пеленг на передатчик тоже в районе Лиговки. Слишком много совпадений для одного района.

— Это не совпадения, товарищ майор, — сухо сказал Косович. — Это центр их сети. Место, где сходятся нити. Явка. Или даже база.

Верстов, внимательно слушавший, покачал головой.

— База с передатчиком — это большой