Берлинская охота - Валерий Георгиевич Шарапов

Завтра – двадцать четвертого сентября – все местное руководство военной администрации, военной комендатуры и военной прокуратуры к часу дня отправится на доклад к маршалу Жукову. И каков будет этот доклад, всецело зависело от Александра Василькова и его молодой помощницы. Это Судакова и беспокоило.

Васильков коротко перечислил все то, что он успел сделать и что делается в данный момент. Узнав о сидящем в камере подозреваемом, генерал просиял:

– Что же вы, Александр Иванович, сразу об этом не сказали?! Надо было с этого начинать!

Тому пришлось остудить его пыл.

– Доказательств вины этого человека в достаточном объеме для предъявления обвинения пока нет. Надеюсь, завтра к моменту доклада Жукову они будут.

Судаков еще раз напомнил о цейтноте и решительном настрое маршала Жукова.

– В полдень, Александр Иванович. Завтра в полдень жду вашего доклада, – попрощался он, крепко пожимая Василькову руку.

На том и расстались.

Покинув начальственный кабинет, Александр заглянул в свой, но Анны там еще не было. «Рановато, – посмотрел он на часы. – Криминалистические лаборатории так быстро не работают…»

Попросив Розу Архиповну заварить ему стакан крепкого чаю, он устроился за дальним столиком и развернул карту. Пора было как следует проанализировать одну идейку, уже несколько часов не дававшую покоя. Вооружившись карандашом, Васильков обвел кружком Рульсдорф, вторым кружком он очертил городской квартал со старым маслобойным заводом. Затем он соединил кружки прямой линией и задумался, глядя на то, что у него получилось…

– Что-то не видать вашу помощницу, Александр Иванович, – сказала заскучавшая за стойкой буфетчица. За полчаса до закрытия буфет опустел; даже за папиросами никто не заглядывал.

– Она выполняет важное задание, – пояснил он, не отрываясь от карты.

– Не боитесь отпускать ее одну вечером? У нас тут неспокойно.

– Надеюсь, скоро вы с Федором Игнатьевичем сможете гулять по Берлину даже ночью.

– Ой, хорошо бы, – заулыбалась Роза Архиповна. – Еще чайку не хотите?

– Пожалуй, нет. Спасибо, – поблагодарил Васильков и посмотрел на часы.

В груди зародился легкий холодок беспокойства. Лаборатория закрылась сорок минут назад, а девушка все еще не вернулась. «Может быть, Анна припугнула их важностью результатов и сотрудники лаборатории все еще возятся, выполняя анализ?..»

Он всегда доверял своей интуиции, поэтому резко поднялся, покинул буфет и нашел дверь телефонной станции.

– Добрый вечер, – кивнул он дежурным телефонисткам.

– Здравствуйте, – ответила та, что сидела ближе. – Сюда посторонним нельзя.

– Старший оперуполномоченный Московского уголовного розыска, – коротко представился Александр. – Срочно соедините меня с криминалистической лабораторией.

Телефонистка отработанным движением воткнула штекер с проводом в нужное гнездо и подала трубку.

Он слушал череду длинных гудков секунд двадцать, и они показались целой вечностью.

– Лаборатория работает до семи, – робко напомнила женщина.

– Ч-черт…

Идя по коридору, он вытянул из пачки папиросу. Распахнув высокую входную дверь, ощутил ударившую в лицо прохладу.

В конце сентября солнце садилось за горизонт рано, на улице уже зажглись фонари. Но не это удивило Василькова. И не умиротворяющий спокойствием вечер, и даже не то, что на крыльце снова дежурили друзья-часовые – худощавый блондин с родинками на правой щеке и темноволосый любитель покурить. Застыть и потерять дар речи заставил «додж», преспокойно стоявший на том же месте, где он его и оставил несколькими часами ранее.

– Здравия желаем, товарищ, – подал голос брюнет.

Александр машинально протянул пачку с куревом.

– Давно на посту? – спросил он, разминая свою папиросу.

– Два часа. Скоро смена.

– Мою помощницу видели?

– Да, выходила.

– И в какую сторону направилась?

– Туда, – махнул брюнет.

Направление совпало с расположением лаборатории. Так и не прикурив папиросу, он сломал ее и отбросил в сторону.

Садясь за руль, Васильков припомнил жалобы Анны на американский армейский автомобиль: «Он… он похож на грузовик. Я с трудом доставала до педалей и едва справилась с переключением скоростей. Лучше бы я пошла пешком…» Тогда он отреагировал на это с сарказмом, о чем сейчас сильно сожалел.

Заведя мотор, Александр развернулся на пятачке перед комендатурой и медленно поехал в сторону лаборатории…

* * *

Несмотря на то что комендантский час еще не начался, горожан на улицах не было. «Додж» ехал вдоль разрушенных домов, точно повторяя маршрут, которым Анна должна была следовать в лабораторию и обратно в комендатуру.

Фары неплохо освещали проезжую часть, но тротуары оставались темными. Александр дотянулся до кронштейна регулируемой фары и направил пучок света на левый тротуар. Правый он кое-как видел.

Наконец, в двух кварталах от комендатуры, он заметил лежащий на асфальте белый предмет.

Тормознув, он огляделся по сторонам, поправил висящий под мышкой револьвер и покинул автомобиль. Подойдя к находке, Васильков присел на корточки.

Это были два его платка. Рядом блестели осколки стакана и аптечного флакона.

Он еще раз окинул взглядом улицу с ближайшими домами.

Никого.

– Черт бы тебя побрал! Все, после этого я не хочу иметь с тобой ничего общего! – бормотал он, чувствуя, как внутри все закипает. – Клянусь, если ты жива и тебя еще раз навяжут мне в помощницы, я всажу пулю в твой милый лобик и с улыбкой на лице и песней в сердце отправлюсь под арест. Все!..

Глава двадцать четвертая

Советская зона оккупации Германии, Берлин; 23‒24 сентября 1945 года

Когда-то в этом здании находилось главное ведомство берлинского обербургомистра. Верхние этажи занимали кабинеты важных чиновников и руководителей городских служб; в подвалах хранились документы муниципального архива. Во время войны здание не пострадало, и после Победы его отдали в ведение военного коменданта Берлина.

На верхних этажах почти ничего не изменилось – кабинеты, службы, отделы… Разве что в дальнем закутке третьего этажа появилось несколько жилых апартаментов для высшего руководства комендатуры. Самую заметную реорганизацию претерпел подвал. Вместо вывезенных документов в помещениях с крохотными подслеповатыми оконцами теперь хранилось имущество бывших хозяев здания: старая мебель, длинные кумачовые ленты со свастикой, немецкие знамена, посуда с нацистской символикой…

Семь подвальных помещений комендант определил под караульную службу: кабинет начальника караула, комнаты отдыха, свободной смены и приема пищи, а также туалет и две одиночные камеры предварительного заключения. Большую часть времени камеры пустовали; в последний раз в одной из них содержали до суда рябого ефрейтора, изнасиловавшего по пьяной лавочке молодую немку. Сейчас в этой камере находился Оскар Гравиц.

Одиночную камеру тускло освещала слабая электрическая лампочка, спрятанная за решеткой над стальной дверью.

Оскар сидел на жестком топчане, уставившись в серую стену. Дыхание его было ровным, но пальцы на правой ладони слегка подрагивали. Он выглядел уставшим, измученным и был так глубоко погружен в воспоминания, что не услышал лязгнувшего запора и скрипа открывшейся двери.

– Встать! – рявкнул разводящий.