На излом клинка. Книга первая - Александр Капков

вам свою искреннюю благодарность, если бы не вы, я тоже мог быть мертв. Но я не представился, поручик измайловского гвардейского полка Фёдор Жемчужников. Прикомандирован к русскому посольству.

– Жемчужников? – удивлённо повторил я странную фамилию.

– Верно! – подтвердил он. Я из России.

Про эту далёкую страну, находящуюся где-то на северо-востоке Европы, я тогда ничего не знал, то есть вообще ничего, разве одно название. Но я не подал вида, словно только и делал, что встречал иностранных курьеров, особенно из России. Привычно отрекомендовавшись ему как де Ла Рош, я вспомнил, что так и стою без обуви, и поспешил откланяться, тем более что пришла девушка с тазом воды и материей, делать перевязку.

У себя в комнате я посмотрел на часы. Шёл четвёртый час, спать не хотелось, но я заставил себя прилечь. Мне не в чем было себя упрекать, за исключением того, что я убил одного из нападавших. Это обстоятельство могло задержать меня в деревне, подумалось мне. Однако я ошибся.

       Утром, в трактире объявился вызванный трактирщиком помощник судьи из Мо. Он опознал предъявленный труп, как известного в этих краях бандита Морена по кличке «Безухий», правого уха у того и точно не было. Так что, по выражению судейского, я оказал услугу обществу, пристрелив такого убийцу и насильника. Когда я рассчитывался с хозяином, собираясь уезжать, ко мне подошёл русский. Левая рука его была перевязана.

– Господин де Ла Рош, – сказал он, заметно волнуясь, что сказалось на правильности речи. – Я имею немного страха, что вынужден буду задержаться здесь. Надо похоронить тело моего слуги. Нет, нет, мне ничего не грозит. Меня будут охранять. Я хотел попросить о другом. Вы ведь едете в Париж, не так ли? Не могли бы вы передать личное письмо в моё посольство? Я был бы вам очень признателен.

– Письмо действительно личное?

– Даю вам слово, там нет никаких тайн. Я отдам вам его незапечатанным.

– Я не знаю русского языка.

– Нет нужды, оно написано по-французски. Вы можете сами в этом убедиться.

Он раскрыл конверт и протянул мне бумагу.

Действительно, он просил о сущей безделице. В письме описывались уже известные события и еще какие-то мелочи. Мне даже стало стыдно за свою подозрительность. А о шифрах я тогда и понятия не имел. Было очевидно, что обращается он ко мне из-за сильной нужды, и я счёл себя не вправе отказывать.

– Хорошо, сударь, – сказал я. – Ваше письмо будет доставлено, не сомневайтесь.

Кивнув друг другу, мы разошлись. Мог ли я предположить, куда заведет меня желание оказать безобидную услугу? И стал бы я осуществлять задуманное? Сомневаюсь.

      На следующий день я въехал в Париж, через предместье Сен-Клу. Здесь я попрощался с Робером и отправился на свою квартиру. Мадам Ренар, не чаявшая меня больше увидеть, была в не себя от радости. Я долго отмокал в горячей воде, и мадам собственноручно тёрла мне спину. Затем был превосходный обед с перепелами, жареным картофелем, трюфелями и шпинатом, с великолепным бургундским и шоколадом. И белоснежные прохладные простыни, на которых так приятно уснуть, особенно, когда есть с кем. Но прежде я отправил Поля с письмом в предместье Сен-Жермен, аристократический район Парижа, где арендовало особняк русское посольство. Вернувшись, он доложил о выполнении моего поручения и был награждён серебряным денье. Я выкинул эту историю из головы до тех пор, пока она сама не напомнила о себе.

      Первые две недели после приезда я откровенно сибаритствовал, благо денег у меня хватало с избытком. И это притом, что сотню луидоров я отложил на чёрный день. Коня я сначала хотел продать, но он был настолько хорош, что у меня не хватило духу. Я поставил его в конюшни Шовэна, платя за уход полновесными монетами. Ничего не поделаешь, престиж. Зато, какое удовольствие я получал, гарцуя на нём по улицам города, при желании пустить пыль в глаза.

      Однажды, во время послеобеденного отдыха, когда я разнеженный и умиротворённый, лениво перебирал локоны своей прелестной хозяйки, чья голова покоилась на моей груди, она вдруг сказала, что давно не была в опере и хотела бы её посетить. Я хорошо понимал, что это замечание вызвано всего лишь мимолётным капризом. Зато, как сигнальный фонарь на нактоузе, предупреждало о необходимости усиления внимания к самой Мадлен. Обычно я так и поступал, дарил ей безделушку или рассказывал интересную сплетню. Но я, повторяю, был слишком расслаблен и не сделал ни того, ни другого. Вместо всего этого я обещал Мадлен отвезти ее в оперу на ближайшее представление. А надо сказать, что моя хозяйка была не совсем обычной женщиной. Дочь купца и жена купца, парижанка до кончиков пальцев на ногах, она, рано овдовев, смогла сохранить и приумножить капитал, оставленный мужем. Он давал ей финансовую независимость и личную свободу. Сохранив в свои годы девичью фигуру и красоту, с характером добрым и лёгким, она, как и всякая женщина, если она женщина, была немного тщеславной.

И ей требовалось быть со мной не только в постели, но и на публике. Ведь она считала меня дворянином, а я, естественно, её не разочаровывал. До этого дня, я умудрялся отвертеться от выхода в свет, а теперь, увы, сдался на милость победителя. Если тебе прямо под нос суют прелести, достойные кисти художника и резца скульптора, трудно сохранять присутствие духа.

И мы уже на следующей неделе отправились в Парижскую оперу смотреть и слушать «Орфея» в исполнении известного тенора Лекло. И там, в этаком многолюдстве, когда я помогал по мере своих скромных сил создавать блистательное окружение для Мадлен, светившейся от счастья, ко мне подошёл тот самый русский офицер. На этот раз он был в модном костюме тёмно-красного бархата, украшенного серебряными нитями, а левая рука покоилась на перевязи из чёрного шёлка. Он был искренне обрадован встрече, и стал горячо благодарить за помощь в ночной схватке и доставленное письмо. С трудом вспомнив его имя, и произнося его на европейский манер – Теодор вместо «Фёдора», я представил его мадам Ренар.

– Я узнал вас издалека, шевалье! – сказал он, улыбаясь. – Вместе с вашей спутницей вы очень красивая пара.

Предсказуемо Мадлен произвела на него сильное впечатление. Она же мгновенно оттянула внимание русского офицера на себя, засыпав вопросами о России. Мы проболтали до начала представления, когда звонок заставил нас разойтись по своим местам.

– Он очень милый, этот русский, – не замедлила шепнуть мне Мадлен, уже представляя себе, как будет блистать в дипломатических кругах. Предполагай я тогда, какие неприятности принесёт мне знакомство с