Господин прокурор - Катерина Траум

Его рука занырнула в ее кудри, путаясь в прядях, – излюбленный жест. Чуть отодвинув их в сторону, он освободил себе путь к мочке уха и настойчиво ее прикусил, выпрашивая ответ и не позволяя ей самой продолжить начатое. А внутри горело. Тянуло и пульсировало так сильно, что все тело будто одолевала вибрация.

– Выходи за меня, – попросил он неожиданно нежно, хотя и напрочь севшим голосом.

– Ты… неправильно просишь, – буквально простонала Пейдж, едва найдя для этого крупицы воздуха.

Она имела в виду простое «не сейчас, не здесь, не с тобой внутри и не оттягивая общее освобождение», но Киллиан явно что-то понял не так. Он вдруг подхватил ее под бедра, поднялся и легко закинул Пейдж на стол. Она успела лишь пискнуть от неожиданности этого порыва – с темпераментом своего прокурора давно успела познакомиться, но это определенно было нечто новенькое. Особенно то, как он играючи забросил ее ноги себе на плечи, вынуждая лечь спиной на стол и углубляя проникновение до каких-то абсолютно невозможных точек, отчего Пейдж застонала в голос. Она и стонать разрешала себе погромче – чтобы он всегда мог слышать, как ей нужен.

– Черт, – все-таки сорвалось у нее, и она прочертила ногтями по столу на первый испепеляюще глубокий толчок. – Ох… да!

Ее дугой выгибало на твердой поверхности, а нарастающая дрожь туманила взгляд, и все же она видела глаза Киллиана – матово-черные, пожирающие. Он жадно скользнул вдоль распластанного перед ним тела до самой груди и сжал ее, второй рукой направляя ускоряющиеся движения. Ноги Пейдж на его плечах дрожали от напряжения, и она на секунду подумала, что не выдержит – разобьется, как вазочка ежевики, со звоном упавшая со стола.

Дольше держаться и впрямь не вышло: новый резкий толчок вышиб ее из реальности, лишил голоса, и Пейдж в немом крике рванулась навстречу Киллиану. Он тут же ее поймал, нашел губы и сорвал с них тихий всхлип, с которым импульсы разрядки понеслись к ослабевшим конечностям. Два последних резких движения, и он едва успел ее покинуть, с сиплым стоном изливаясь на живот горячей влагой.

Тело окатило блаженной слабостью, и Пейдж без сил снова откинулась на стол. Хотелось мурлыкать от удовольствия, особенно когда Киллиан повернул голову и принялся покрывать поцелуями ее ноги – так нежно и благоговейно, что по коже неслись мурашки. Она счастливо засмеялась, продолжая смотреть на него снизу вверх. Рыжевато-каштановые кудри в хаосе рассыпались по столу и по поруганным документам.

– Значит, мне просто надо правильно попросить? – задумчиво протянул Киллиан, встретившись с ней долгим взглядом, в то время как его ладони гуляли по ее бедрам.

– О боже. Да что же тебя сегодня так на этом…

– Пейдж. – Он выговорил ее имя с таким смакованием каждого звука и пристальным вниманием к ее разрумянившемуся лицу, что она невольно поймала эту волну нежности. – Ты… чудо, которое мне ниспослали небеса. Ты вернула меня к жизни, когда я сам себе уже казался просто механизмом без чувств и желаний. Ты осталась со мной вопреки всему, когда никто бы не остался. И каждый день я просыпаюсь в ясном рассудке только ради тебя. И почему теперь, черт возьми, я не могу сказать на весь мир, что ты моя?

Нет, говорить красиво юристы однозначно умеют. А вот думать чуть более приземленно – с этим сложности. Сдерживая желание снова расхохотаться при виде столь серьезного выражения лица Киллиана, Пейдж многозначительно провела кончиками пальцев по своей груди:

– Иногда ты такой… Киллиан, я практически голая.

– Да.

– На твоем столе, в твоей рубашке, в твоем доме.

– Это и твой дом тоже, твой стол, и вся моя одежда тоже твоя, если так хочешь. И я тоже твой, – криво улыбнулся он, прекрасно зная, как на нее действовало такое вот игривое выражение его лица.

Но сегодня она не поддалась, все еще пытаясь донести простейшую в понимании вещь:

– И ты правда считаешь, что делать предложение в такой вот позе правильно? – Пейдж многозначительно кивнула на свои ступни у него над головой. – Я же девушка! И я определенно не хочу потом рассказывать детям, что замуж меня позвали, не дав даже одеться и слезть со стола!

Киллиан потрясенно моргнул, и в его глазах отразилось наконец осознание всего абсурда.

– Я идиот, – покаянно вынес он сам себе приговор.

– Иногда, – не стала отрицать Пейдж, улыбаясь его забавному замешательству.

– У тебя, наверное, ноги затекли?

– Просто кошмарно.

По гостиной разлился счастливый двухголосый смех, а после короткой смены положений он дополнился звуком поцелуя.

* * *

Возобновление заседания было назначено на десять утра, и сегодня ключевой день – показания предстояло дать Пейдж. В основном, конечно, касались они нападения на нее рабов Лиги и обстоятельств взрыва. Одежда и внешний вид имели стратегическое значение: как сказал Киллиан, от одного взгляда на милую и хрупкую девушку, которую заставили нести на себе бомбу, у присяжных должно защемить от жалости сердца.

Так что Пейдж постаралась на славу, облачившись в легкое мятно-зеленое муслиновое платье прямого кроя, расшитое полупрозрачным бисером: воздушно и невинно настолько, насколько возможно. Волосы она прибрала и заколола наверх, оставив несколько кудряшек обрамлять лицо, совсем чуть-чуть подчеркнутое косметикой – тушью и помадой «пыльная роза».

Вышло достаточно нежно, чтобы привыкшие к официальным белым блузкам конвойные у дверей в камеру Уэстбери не признали ее с первого взгляда. Но на распоряжения Киллиана отреагировали спокойно, освободив коридор и позволив ему приватную беседу с обвиняемым. Условно приватную: в камеру зашел только он сам, демонстративно не взяв даже ручки, зато оставив Пейдж у самой двери, откуда она могла слышать и записывать в блокнот весь разговор.

Нечестно? Нечестно будет сегодня наблюдать за тем, как Азазель и его брат-дуболом покинут зал суда безнаказанными, да еще и свободными от контракта. В то время как почти все убийства совершены как раз их руками.

– Нарушаешь протокол, Лэйк, – проскрежетал Уэстбери, как только захлопнулась дверь камеры. – Не положено прокурору говорить с обвиняемым без адвоката, тем более когда процесс уже идет.

– Может, я зашел не к обвиняемому. А к собственному учителю, который бесконечно разочаровал своего ученика.

По бетонному полу гулко простучала трость, скрипнул тюремный табурет. Пейдж прислонилась спиной к стене и занесла ручку над чистым листом.

– Разочаровал… Не ты ли добрый десяток раз сокрушался у меня в кабинете, что снова не смог прищучить хвост Соланесам? А знаешь, сколько раз за все годы службы мне самому приходилось называть невиновными откровенных ублюдков только из-за того,