Господин прокурор - Катерина Траум

Не вопрос, а неуверенное заключение сиплым голосом. Пейдж нашла его взгляд и как можно более серьезно заверила:

– Я абсолютно настоящая. Так что, мистер Лэйк: чашку чая, позвать врача для перевязки или все-таки начнем работу?

– Работу?

– Еще бы! Господин коронный обвинитель, в вашем городе целая куча преступников, по которым плачет виселица! – стараясь не рассмеяться его растерянности, продолжила Пейдж завлекать его любимым делом, резво подскочив к столу. – На свободе подрывники и их хозяин Джерри Лайленд, Азазель с братцем и, самое главное, судья Уэстбери. А вы тут что, решили прохлаждаться на протяжении нескольких месяцев и отдать наше дело, ради которого мы оба столько раз рисковали жизнями?

Она возмущенно сложила руки на груди, стреляя глазами в его сторону и ожидая реакции. Пробуждения.

Киллиан опустил голову, с сомнением пробормотав:

– Я не могу вести дело отсюда. Да и как найти управу на самого судью и главу Лиги?

– Инспектор Уайт уже предупрежден, что все отчеты отныне нужно везти сюда. А я – ваши глаза, уши, руки и ноги за пределами больницы. – Пейдж многозначительно покрутила кистями рук, будто разминая их перед работой. – Что же до управы… Вот и первая ваша задача – составить официальную бумагу с отчетом для мистера Томпсона. Разве дела против политических преступников – не ваши прямые полномочия, мм?

Киллиан поерзал по поскрипывающей кровати. Он мог и дальше изображать безучастность, но Пейдж уже видела, как азартно вспыхнули его потухшие было глаза, как заработал и начал просчитывать варианты безупречный разум. И это моментально отразилось на теле – впервые он чуть приподнялся в попытке занять полусидячее положение.

– Томпсон… и правда мог бы повлиять. Нужны улики, неоспоримые улики. Показания… арест Азазеля, его чистосердечное, указание на хозяина, – перечислил он простую связку действий, которую Пейдж активно поддержала, при этом как можно незаметнее поправив подушку за его спиной и помогая сесть.

– Нил абсолютно не в курсе, что мы его разоблачили, – так что взять его будет делом одного распоряжения Уайту. Он, кстати, зайдет через пару часов.

Она вновь подбадривающе ему улыбнулась и протянула чашку с чаем, взятую с тумбы. Киллиан принял ее здоровой правой рукой, не отводя при этом взгляда от лица Пейдж.

– Почему ты не ушла? – негромко спросил он. – Ты же… должна была освободиться.

– За всю жизнь я не была свободнее, чем в рабстве у тебя. Быть сейчас здесь – мое единственное и полностью свободное желание.

Зрительный контакт затянулся, разливая в воздухе вибрации, – но то было не напряжение, а установление единой волны, выход на одну частоту колебаний. Встреча летней зелени с медовой охрой и вплавление одного в другое уже без шанса разъединить получившийся конгломерат.

– Ты будешь жалеть об этом решении, – нахмурился Киллиан, и чашка в его руке дрогнула, чуть не пролив на одеяло содержимое. – Будет тяжело. Будет отвратительно. Будет плохо, больно и…

– И если я пожалею об этом хоть раз, то ты всегда можешь предложить контракт на новых условиях, – прервала его Пейдж и вновь наклонилась, чтобы поцеловать в висок чуть ниже линии повязки. – А теперь за работу, господин прокурор!

Глава 22. Справедливость

Три месяца спустя

Самая приятная часть пробуждения – ощущать на себе его запах. Сандала и трав, чего-то терпко мужского, единственного в своем роде и сочетании. Словно верхний слой ее кожи впитал порами эти аккорды аромата, как бумага смиренно принимала прокурорскую алую печать. Ощущение принадлежности смыла вода в душевой, и, чтобы продлить его хоть немного, Пейдж накинула на чистое тело мужскую белую рубашку, взятую с изголовья его кровати, – именно туда Киллиан вчера ее зашвырнул, торопясь и смешно путаясь в узле галстука.

Хлопковая ткань заканчивалась на неприличном уровне выше середины бедра, а пуговиц она застегнула только половину, оставляя вид на ложбинку груди. Где-то там стыдливо краснел крохотный след ночи. Его отметина. Он часто оставлял их, словно подсознательно все еще ждал, что однажды она решит уйти.

Но ведь не ушла же за эти три месяца. Не ушла, когда он заново учился глотать и выкашливал еду в подставленное ведро. Не ушла, когда с его лица сняли швы и стало очевидно, что прежним и гладким оно точно не будет, а левая его половина навсегда искажена выпуклой бороздой шрама от носа до скулы. Не ушла, когда начались приступы эпилепсии и судороги. Когда он сам не замечал, что во сне сжимал ее руку до синяков, хватаясь, словно за последний якорь.

Его спасла работа. Наверное, если бы не дело судьи Уэстбери, разум Киллиана так и угас бы в тиранящей его контузии: болях, страхах, рефлексах закрыться от мира. Но приходилось думать. Собирать каждую крохотную улику, по песчинке восстанавливая всю картину событий, все мотивы и следствия. Больничная палата долго была его кабинетом, а Пейдж – голосом и ногами за пределами госпиталя. Инспектор Уайт стал грубой силой и проводил аресты и допросы, а мистер Томпсон курировал дело свыше, не давая вмешаться никаким влиятельным друзьям подозреваемых. По его словам, оказалась «задета честь правительства», и негласная поддержка премьер-министра защитила дело от любых чужих грубых лап, кроме раненого коронного обвинителя.

Сегодня все закончится. Процесс уже слишком затянулся, заседания шли третий день. На высококлассных адвокатов не поскупились ни Лига, ни бывший судья, который даже не пытался ничего отрицать при аресте и, казалось, молча гордился результатом – сгинувшей мафией. Убедить присяжных, что зло тут именно Уэстбери, дорвавшийся до власти и потерявший границы, а не покойный Лео Соланес, было задачей не из простых.

Как бы безупречно ни выступал в суде Киллиан, как бы красочно и глумливо ни описывал вчера Нил-Азазель процесс разделки еще живого Джулио Сервантеса на куски, напрочь шокировав присяжных, Пейдж всеми фибрами души ощущала стресс своего прокурора. Самая большая беда оказалась в дыре закона: грехи рабов списывались на их хозяев, снимая ответственность и с самого Нила с его братцем-дуболомом, и с Барса, и с Гилмора. Доказать, что зверствовать им никто не приказывал, а значительная часть крови пролита ради их личного удовольствия, – вот что стало задачей повышенной сложности.

Пейдж знала, что Киллиан не спал примерно с пяти часов, когда покинул их кровать с первыми лучами августовского солнца. И что наверняка уже не раз переписал свою заключительную речь, в которой яро требовал виселицы для всех ублюдков, устроивших кровавую резню в Энфорте. С его хрупким, только восстановленным здоровьем такие нагрузки противопоказаны не меньше, чем кофеин.

Для того и рубашка