Рассказы - Майкл Коннелли

— А как же охрана? — спрашивает Харрингтон.

Макмиллан отвечает быстро. Вероятно, надеется отвлечь Свейна от мыслей о проигранных деньгах и о том, не обманули ли его.

— Конечно, охрана будет, — говорит он. — Как думаете, зачем вы все здесь? Если бы мне нужен был только взломщик сейфов, я бы пошёл сам. Но мне понадобятся стволы и крепкие руки.

Харрингтон кивает.

— У сейфа будет круглосуточная вооружённая охрана, — продолжает Макмиллан. — Два человека посменно.

— Ты уверен, что эти медали, которые раздают, сделаны из настоящего золота и серебра? — спрашивает Андерсон. — Ну, то есть, целиком?

— А ты думаешь, они как батончик «Бейби Рат»? — парирует Макмиллан. — Снаружи шоколад, внутри — дерьмо? Это Олимпиада, ребята. Мы говорим о медалях из чистого золота и чистого серебра. Целиком, по три унции каждая. Как огромные леденцы.

— Как мы их потом продадим? — спрашиваю я, глядя на Макмиллана каменным взглядом. — Они же «горячие», на них, наверное, написано «Олимпиада 1932 года» или что-то в этом роде. Мы не можем просто...

— Мы их не продаём, — с праведным возмущением отвечает Макмиллан. — Бойд, скажи ему.

Бойд поворачивается ко мне и улыбается.

— Он прав. Мы их не продаём. Мы их переплавляем и делаем маленькие слитки. Вот что мы продаём.

Я вижу, как остальные одобрительно кивают, но я не так уверен в этом плане. Я даже не уверен, что этот план вообще существует.

Я выигрываю следующую сдачу с тремя валетами, но банк едва больше ставки. Только Свейн и Андерсон остаются в игре, и я успеваю поднять ставку лишь дважды, прежде чем меня уравняли. Мне нужен кто-то вроде Макмиллана, чтобы подогреть игру, как он сделал это с Бойдом, но я не тот, с кем он в сговоре.

Свейн отыгрывается на следующей сдаче, а затем Андерсон выигрывает свою собственную. Это могло бы вызвать удивление, но банк был скудным. Ничего, что могло бы взволновать. И никто не покосился на Андерсона.

Я уже на середине своей сдачи, когда Бойд кричит Вере, чтобы она принесла ему рюмку виски. Я знал, что он это сделает. Виски или кофе. Я знал, что он попросит чего-нибудь.

Вера выходит из задней комнаты в халате, которому не помешала бы стирка, и идёт на кухню за бутылкой. Она приносит её к столу, берёт пустую рюмку Бойда. Держа её на весу, подальше от стола, она наливает доверху, так что тёмно-янтарная жидкость переливается через край и капает на пол.

— Господи, ты что творишь? — орёт Бойд. — Ты переводишь хороший виски, тупая шлюха!

— Простите.

Но я вижу эту игру насквозь. Это часть жульничества. Он вовсе не злится, и она вовсе не извиняется. По-моему, умно, что он назвал её шлюхой. Это добавляет правдоподобности.

Бойд ставит рюмку перед своими деньгами. Он мельком смотрит на меня, беря карты, затем смотрит, что ему пришло. Макмиллан держит карты одной рукой, а другой играет со своей стопкой пятидесятицентовиков. Чинь, чинь, чинь.

Свейн снова выигрывает на моей сдаче. Две пары, короли и десятки. Но это снова небольшой банк, и он всё ещё в глубоком минусе — жена с детьми ещё не вернулись домой.

Теперь сдаёт Бойд. Он тасует и тасует снова, устраивая целое представление. Кладёт колоду передо мной, и я снимаю с середины. Он начинает сдавать, держа руки на уровне груди, чтобы было удобнее сдавать поверх своих денег и выпивки. У меня пара десяток. Неплохо, так что я остаюсь в игре до первого круга и беру три карты. Без улучшения. Я выхожу из игры и просто наблюдаю. Андерсон тоже выходит, все остальные в игре.

Макмиллан открывает второй круг крупной ставкой, Свейн и Харрингтон уравнивают. Но Бойд повышает, и Макмиллан снова повышает. Свейн уравнивает, а Харрингтон сбрасывает, не желая платить. Идёт последний круг. Бойд, Макмиллан и Свейн. Затем приходит время открыть карты.

Чинь, чинь, чинь.

У Свейна — тузы над двойками, крепкая рука. Бойд швыряет свои карты в общую кучу, признавая поражение. Макмиллан надевает на лицо своё лучшее выражение «я-не-могу-поверить-своим-глазам» и переворачивает трёх пятёрок. Свейн бросает свои карты на стол. Ему сегодня не везёт.

— Я просто не могу выиграть в этой чёртовой игре.

Я смотрю на него. Это наш сигнал. Настало время действовать.

— Ещё бы ты мог выиграть, — говорю я. — Когда они всё время жульничают.

— Жульничают? Кто, чёрт возьми?

Я поворачиваюсь и киваю на Макмиллана и Бойда.

Всё происходит очень быстро после этого. Ни тот, ни другой даже не пытаются сделать вид «Кто, я?». Оба начинают вставать одновременно с тем, как их руки опускаются ниже уровня стола. Но я на шаг впереди них, и Свейн тоже.

Я беру Макмиллана, Свейн — Бойда. Свейн успевает сделать два выстрела из револьвера, прежде чем Бойд достаёт свой пистолет из штанов. Я попадаю Макмиллану одним выстрелом ровно в лоб, и он опрокидывается на спинку стула и съезжает по стене.

Харрингтон и Андерсон вскакивают одновременно с криком Веры с кухни. В воздухе пахнет порохом.

Я обхожу стол, чтобы проверить мёртвых. Бойд лежит на полу, хрипит, два попадания в шею. Ему осталось максимум несколько минут. Я вынимаю пистолет из его штанов и кладу на стол. Подхожу к Макмиллану. Он упал так, что его шляпа съехала на лицо. Я приседаю и поднимаю шляпу. Его глаза открыты и спокойны, как у мёртвого. Пулевое отверстие такое чистое, что даже не кровоточит. Мне это нравится. Проверяю его руки — обе пустые. Обыскиваю карманы и нахожу его пачку денег и маленький «дерринджер» с перламутровой инкрустацией на рукояти. Двухзарядный дамский пистолетик. Я засовываю его обратно в карман. Теперь смотрю на шляпу и замечаю, что это хорошая шляпа. Шёлковая подкладка. Дорогая. Сделана в Чикаго. Надеваю её и встаю.

Харрингтон и Андерсон стоят, отведя руки от тела, ладони раскрыты.

— Спокойно, — говорю я.

Киваю Свейну, чтобы он не спускал с них глаз. Перевожу внимание на место Макмиллана за столом. Говорю, наклоняясь и рассыпая стопку полдолларовиков.

— Они жульничали. Были в сговоре. Вы не замечали, что когда сдавал Макмиллан, обычно выигрывал Бойд? То же самое работало и в обратную сторону. Сдаёт Бойд — выигрывает Макмиллан.

Я смотрю на Харрингтона и Андерсона, но они качают головами. Не понимают.

— Как? — спрашивает Харрингтон.

Я переворачиваю нижнюю пятидесятицентовую монету из стопки. Она была отшлифована и отполирована до гладкости ложки. Как зеркало. Я держу её на ладони и двигаю. Поднимаю взгляд к потолку и снова вижу бабочку. Блики отражения порхают по жёлтой штукатурке.

— Он использовал «зеркалку», — говорю я,