Рассказы - Майкл Коннелли

в кресле сидел старик. На противоположной стене под самым потолком бормотал телевизор. Глаза старика были закрыты. Изможденный, высохший, он занимал едва ли половину кресла. Темная кожа казалась серой, словно припорошенной пеплом. Но, несмотря на исхудавшее лицо и обвисшую под подбородком кожу, Босх сразу его узнал. Это был Шугар Рэй МакКей.

Он вошел и бесшумно обогнул кровать. Старик даже не шелохнулся. Босх постоял немного, раздумывая, как быть. Будить его он не решился. Поставив подставку на пол в углу, он бережно опустил на нее саксофон. Выпрямился, еще раз взглянул на спящего музыканта и молча кивнул ему. Своего рода жест почтения, оставшийся незамеченным. Направляясь к выходу, он потянулся и выключил телевизор.

У самой двери его нагнал хриплый голос:

— Эй!

Босх обернулся. Шугар Рэй проснулся и смотрел на него слезящимися глазами.

— Зачем ящик выключил?

— Простите, я думал, вы спите.

Он вернулся в комнату и потянулся к кнопке, чтобы снова включить телевизор.

— Ты кто такой, сынок? Ты здесь не работаешь.

Босх повернулся к нему лицом.

— Меня зовут Гарри. Гарри Босх. Я пришел...

Тут взгляд Шугар Рэя упал на саксофон, стоявший в углу.

— Это моя дудка.

Босх поднял саксофон и протянул ему.

— Я нашел его. Увидел внутри ваше имя и решил вернуть.

Старик прижал инструмент к себе так бережно, словно это был новорожденный младенец. Он медленно поворачивал его в руках, высматривая царапины, а может, просто любуясь им. Так смотрят на дорогого человека после долгой разлуки. У Босха перехватило дыхание, когда джазмен поднес саксофон к губам, облизнул мундштук и зажал его зубами. Грудь старика высоко вздымалась, пока он глубоко вбирал в себя воздух.

Но стоило его пальцам забегать по клапанам, силясь выдать рифф, как воздух со свистом пошел мимо — губы уже не могли плотно обхватить мундштук. Шугар Рэй зажмурился и попробовал снова. Но инструмент издал лишь тот же сиплый звук. Старик был слишком слаб и стар. Легкие его подвели. Он больше не мог играть.

— Все в порядке, — мягко сказал Босх. — Вам не обязательно играть. Я просто подумал, что этот саксофон должен быть у вас, вот и все.

Шугар Рэй бережно прижал инструмент к коленям, словно защищая его от всего мира. Он поднял глаза на Босха.

— Откуда он у тебя, Гарри Босх?

— Забрал у парня, который украл его из ломбарда.

Шугар Рэй кивнул, будто эта история была ему слишком хорошо знакома.

— Его у вас украли? — спросил Босх.

— Нет. Я сам его заложил. Один здешний парень помог мне, чтобы я мог раздобыть денег на телик. Терпеть не могу торчать в общей гостиной со всеми этими бедолагами. Они там все как ходячие самоубийцы. Так что мне нужен был свой собственный ящик.

Он покачал головой. Его взгляд скользнул влево и вверх, на телевизор, висевший на стене за плечом Босха.

— Подумать только, променять любовь всей своей жизни на вот это.

Босх взглянул на экран. Там крутили рекламу. Санта-Клаус потягивал холодное пиво после долгой ночи, проведенной за развозом подарков и праздничного настроения. Он снова посмотрел на Шугар Рэя. Босх и сам не знал, радоваться ему теперь или грустить. Он вернул инструмент музыканту, который больше никогда не сможет на нем сыграть.

Но пока эти сомнения терзали его душу, Шугар Рэй еще крепче прижал саксофон к груди. Он обнимал его так, словно ничего другого в целом свете у него не осталось. Он поднял глаза на Босха, и Гарри понял: он все сделал правильно.

— Счастливого Рождества, Шугар Рэй.

Шугар Рэй кивнул и опустил голову. Босх понял, что пора оставить старика наедине с его мыслями. Он потянулся и ободряюще сжал его плечо.

— Зачем? — спросил Шугар Рэй.

— Что «зачем»?

— Зачем ты это сделал для меня? Возомнил себя Санта-Клаусом, что ли?

Босх улыбнулся и присел на корточки у кресла, заглядывая снизу вверх в глаза старика.

— Наверное, чтобы вернуть долг.

Старик молча смотрел на него, ожидая продолжения.

— В декабре шестьдесят девятого я лежал на госпитальном судне в Южно-Китайском море.

Босх коснулся левого бока, чуть выше бедра.

— За четыре дня до этого меня зацепило бамбуковой ловушкой в тоннеле. Вы, наверное, этого не помните, но...

— «Санкчуари». У побережья Дананга. Конечно, я помню. Ты был одним из тех парней в синих больничных халатах, да?

Шугар Рэй улыбнулся. Босх кивнул и продолжил:

— Помню, как объявили, что концерт отменяется. Море штормило, а туман стоял такой, что хоть топор вешай. Тяжелые «Хьюи» со всем оборудованием не могли сесть. Мы все ждали на палубе. Видели, как вертолеты выныривают из тумана, разворачиваются и улетают обратно.

Шугар Рэй поднял палец:

— А знаешь, это ведь старик Боб Хоуп велел нашему пилоту развернуть этого сукиного сына и во что бы то ни стало посадить его на корабль.

Босх кивнул. Он тоже слышал, что это была идея Хоупа. Один вертолет действительно развернулся и пошел на посадку на «Санкчуари». Маленький вертолет. Тот самый, в котором летели главные звезды.

— Я помню, там были Боб Хоуп, Конни Стивенс, вы и еще та красавица, темнокожая девчонка из телешоу.

— Тереза Грейвз. Из шоу «Хохмы».

— Да у вас просто потрясающая память.

— То, что я старый, еще не значит, что у меня память отшибло. Человек, который ходил по Луне, тоже ведь прилетел.

Босх улыбнулся. Шугар Рэй восстанавливал в памяти детали, которые сам Гарри уже успел позабыть.

— Точно, Нил Армстронг. Но остальные музыканты, весь оркестр «Плейбоя», летели на другом вертолете, и они повернули назад на Дананг. С нами остались только вы со своей дудкой. И вы сыграли для нас. Соло.

Босх посмотрел на инструмент в серых, сухих руках старика. Тот день на борту «Санкчуари» он помнил так же отчетливо, как и любой другой поворотный миг своей жизни.

— Вы сыграли «Идеальную точку», а потом — «Доброе старое время».

— И «Теннессийский вальс» я тоже сыграл. По просьбе паренька из первого ряда. Он потерял обе ноги и очень просил этот вальс.

Босх мрачно кивнул.

— Боб Хоуп травил свои шуточки, а Конни Стивенс спела «Обещания, обещания». Акапелла. Меньше чем через час все закончилось, и вертолет улетел. Черт, я не могу это толком объяснить, но это было невероятно важно. Словно в этом безумном, перевернутом с ног на голову мире пусть на миг, но воцарился порядок. Мне ведь было всего девятнадцать, я и сам не понимал, какого дьявола я там делаю и за что воюю. С тех пор я переслушал кучу саксофонистов, но никто из них не играл лучше вас.

Босх кивнул и поднялся на ноги. В колене снова громко хрустнуло. Он подумал, что и сам,