Стёртый - Роман Никитин

проводила Бельского через вращающийся шлагбаум, внесла какую-то запись в документ сидящего рядом охранника, и пошла дальше, не оглядываясь. Бельский следом, замыкал шествие Абрамян.

Поднявшись на третий этаж, Корецкая привела их в небольшую залу, сплошь уставленную столами. На столах были терминалы — те самые окна в невидимый мир информации и архивов, что так поразили Бельского в полицейском участке. За большинством сидели люди в форме или в штатском, кто-то говорил по телефону, кто-то стучал по кнопкам терминалов. На Бельского глянули двое, и без интереса. Еле слышно пахло кофейным ароматом.

Корецкая шагнула назад и, образно говоря, передала вожжи капитану. Абрамян кивнул и в две минуты объяснил Бельскому, где его место, почему он пока будет работать только здесь, а не из дома, и показал бумажку с последовательностью символов, которые нужно было запомнить. Бельский запомнил с первой попытки, и капитан, как будто даже поспешая, тут же порвал записку и выкинул в стоящее у стола ведро для бумаг.

На этом Абрамян и закончил. Переглянувшись с Корецкой, ушёл, не оглядываясь.

Она проводила его взглядом, не удержавшись от лёгкой, ироничной улыбки. Жестом пригласила Бельского садиться, сама ногой придвинула соседний стул и устроилась рядом.

— Ну как вам? — спросила она, когда Бельский наконец усадил себя тоже.

— Обстановка? — уточнил он.

— И это тоже. — Она побарабанила пальцами по столу. — Но я спрашивала об Абрамяне.

— Он вас не… — Бельский осёкся. Хотел сказать «не любит», но в данных обстоятельствах это прозвучало бы совершенной дикостью. Нашёл нужное: — Он вас не ценит.

— Ещё бы, — усмехнулась женщина. — Я четыре его глухаря размотала.

— Простите?

— Забудьте, — она махнула рукой. — Сейчас вам нужно понимать лишь одно. Меня, как следователя СК, да и все моё ведомство тоже, тут воспринимают скорее как соперника, чем коллегу.

— Сие мне знакомо тоже.

— Это.

— Простите?

Корецкая улыбнулась — без теплоты, но и не так, как Абрамян.

— Учите современный русский, Александр, — сказала женщина. — Местоимение «сие» вообще не в ходу. — Она чуть помедлила и произнесла следующую фразу явно в шуточном тоне: — Как автомобиль назвать моторной каретой.

Бельский вернул такую же улыбку.

— Ну, хорошо.

Корецкая засмеялась в голос, чем заставила кое-кого в зале удивлённо повернуться в их сторону.

— Вы быстро учитесь, — сказала она через смех. И уже тише, почти шёпотом — то ли, чтобы другие не слышали, то ли в шутку: — Для двухсот тридцати семилетнего.

Бельский вдруг почувствовал, что напряжение, заряженное ещё на входе в здание, когда он увидел Абрамяна рядом с Корецкой, отпускает его. Женщина с зелеными просветами на эполетах приняла его, каким он есть. Уж верит ли в самом деле, что он из Питера двухвековой давности, или нет — сие… это неведомо… неизвестно.

Но хотя бы считает его человеком.

Это… радовало.

— Каковы мои обязанности? — Он кивнул на терминал.

— Учитесь, — повторила Корецкая и встала с кресла. Бельский тут же поднялся вслед. — Знакомьтесь с системой. С людьми — пока не надо.

— У меня присутственный график?

— Что? — не поняла она. — Ах, да. — Корецкая кивнула. — На первом этапе — да. С девяти до двух вы здесь. Затем — гуляйте по городу, слушайте, смотрите. За две недели вам нужно стать если не своим, то хотя бы не чужим.

— И, разумеется, я должен держать в тайне то, что увижу… — он махнул в сторону терминала. — Я верно понимаю служебную диспозицию?

Корецкая поморщилась и вздохнула с нескрываемым упрёком. Но не обратила внимания на его формализм.

— Вы не прочитаете там, — она повторила его жест в сторону терминала, — ничего, чего вам не следует знать. Единственная просьба — не пересказывайте ничего из прочитанного на людях. И уж тем более, не отдавайте… — Корецкая поморщилась, подбирая слово. — … газетчикам. Договорились?

— Договорились.

Корецкая кивнула и ушла, не попрощавшись.

Бельский смотрел ей в след и тщательно гнал мысли о том, что форменная юбка выше колена идет ей куда больше, чем брюки.

Он снова сел перед терминалом и поднял из памяти цифро-литерный код, который показал ему Абрамян.

— Хорошо, — сказал он сам себе, глядя на экран. — И куда нужно произнести этот шифр?

3

Разобравшись с тем, как запустить терминал, Бельский первым делом принялся изучать литерную доску. Или клавиатуру, как её тут называли — соответствующая информация была на задней части устройства. Оказалось, что это довольно простое и удобное устройство. Запомнить расположение клавиш, конечно, потребовало времени и труда, но к исходу первого получаса Бельский довольно уверенно находил нужные литеры среди прочих. Последующие эксперименты дали навыки переключения между регистрами и языками — вторым тут был английский.

С еще одним устройством, получившим забавное название «мышь компьютерная», он даже и разбираться не стал — просто посмотрел, как ею пользуются другие. И утвердился в мысли, которая его уже посещала: техника в этом мире была одновременно пугающе сложная по сути, но очень простая в освоении. Помнится, что-то такое о воображаемом будущем писали литераторы его времени. Не ошиблись.

С терминалом он разбирался дольше и труднее. Тут простой логикой уже ничего не объяснялось, а просить помощи у «коллег» Бельский посчитал неуместным.

В целом система за стеклянным экраном выглядела как большой, очень сложный архив, но с прозрачной структурой и, главное, возможностью искать по запросу. Как оно всё работало, Бельского не интересовало. Всему своё время.

Ближе к обеду он приступил к разбору выделенных для его внимания дел.

Первое дело: кража иконы из церкви в Подмосковье. Прошло три года, но даже подозреваемый не найден. Икона, по справочнику, семнадцатый век, письмо ярославское, цены немалой. Бельский всмотрелся в изображение иконы. Он помнил такие — в Петербурге, в Исаакиевском соборе, есть похожие.

Второе дело: контрабанда антиквариата через границу с Финляндией. Таможенники перехватили груз — монеты, фарфор, серебро, но не смогли найти заказчика. Дело закрыто за истечением срока давности.

Третье: поджог усадьбы девятнадцатого века. Четвёртое: хищение музейных экспонатов…

Список был из нескольких десятков пунктов. В основном дела были уже закрыты или переквалифицированы, но каждое из них касалось исторических объектов — значимых или не очень, но всегда заметных.

Бельский чувствовал, что Абрамян, или кто там составлял подборку, работал не просто так. Его проверяли. Мог ли он, якобы историк-архивист, заметить то, что пропустили современные следователи?

Он вернулся к первому делу и углубился в чтение. Через некоторое время, незаметно для себя, он начал впитывать новый язык. Современная грамматика, поначалу резавшая глаз, теперь казалась просто иной формой письма — к устной речи имевшей примерно такое же отношение, как письмо