Стёртый - Роман Никитин

— Нейросети, — повторил Бельский, пробуя новое слово на вкус. — Это… это невероятно. Это превосходит все мои представления о возможном. Я ведь еще три дня назад…

Он хотел сказать «писал гусиным пером», но осёкся. Егор — приятный человек, но еще неизвестно, чем для него может выйти лишнее знание.

Бельский поднял взгляд на парня.

— А как теперь этот текст вернуть на бумагу? Я бы хотел оставить снизу свою подпись.

Через полчаса оба заявления лежали на столе у Храпова. Подполковник пробежал глазами, кивнул, поставил резолюцию.

— Ну вот, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Теперь дело о хулиганстве выглядит полновесно. Спасибо, Александр Платонович. И вам, Егор Дмитриевич.

— Да ладно, — ответил Егор.

— Рад был помочь, — отозвался Бельский.

Храпов помолчал, перевёл взгляд с одного на другого. Потом, наконец решившись, подался вперёд.

— Александр Платонович, у меня к вам предложение. Неофициальное.

— Слушаю.

— Вы в городе человек новый. Вам нужен кто-то, кто понимает местную жизнь. Кто может помочь и с техникой, и с языком. — Храпов кивнул на Егора. — Вот он. Студент юрфака, голова светлая. Я с ним поговорил — он не против поработать с вами. В качестве помощника.

Бельский повернулся к Егору. Тот сидел, тоже подавшись вперёд, с горящими глазами.

— Вы это сейчас серьёзно говорите? — спросил Бельский.

— Абсолютно, — сказал Храпов. — Если согласны, я оформлю Муху как внештатного практиканта. В органах зачтётся. Денег пока не обещаю, но опыт — бесценный.

— Я согласен! — выпалил Егор. — В смысле, если Александр Платонович…

Бельский перевёл взгляд на юношу. Вспомнил, как тот вёл его по улицам незнакомого города. Как показал море в светящейся пластине. Как не бросил у дверей участка. Сегодня — как прогнал его старомодный текст через машину-нейросеть и сделал письменный голос Бельского понятным для нового мира.

— Я согласен, — сказал он и повернулся к Егору. — Добро пожаловать на борт, юнга.

— На борт? — переспросил юноша. — Юнга?

— Присказка такая, — Бельский улыбнулся. — Странность. Привыкайте.

ГЛАВА VIII. Стёртый

1

Ритуал и впрямь укоренился.

Бельский стоял на балконе и вдыхал чистый, холодный воздух московского октября. Молитва уже отзвучала; теперь он просто смотрел на город — огромный, немыслимо раскинувшийся до самого горизонта, исполненный камня, стекла и скрытой в них жизни.

Во дворе было ещё пусто: для детей слишком рано. Снизу поднимался только ровный гул просыпающейся столицы — далёкий, но настойчивый, как шум прибоя за туманом. И от этого гула Бельский невольно вспомнил старуху из метро — то ли безумную, то ли, напротив, из тех, кому в простоте открывается нечто, недоступное людям рассудочным.

Копали-копали — и докопались.

Он усмехнулся.

Вот ведь как, Александр Платонович: о баллистике рассуждать готов, с умным видом судить о конструкциях здешнего оружия тоже, а ближайшее прошлое Москвы знаешь хуже гимназиста. Исторический консультант.

Улыбка, впрочем, вышла доброй. Он давно выучил полезное правило: самокритика хороша ровно до той черты, за которой начинается бесплодное самокопание.

Бельский вернулся в квартиру, оделся уже привычными движениями и тем же привычным маршрутом вышел из дома. До станции метро было пять минут пешего ходу — удобство, которому он всё ещё удивлялся. По дороге он отметил про себя, что и двух суток не прошло, а утренние действия уже сложились в подобие рутины. А рутина, как он хорошо знал ещё по флоту, есть вернейший признак того, что человек освоился в обстановке и перестал тратить душевные силы на каждую мелочь.

Рабочий день начался так же размеренно.

Абрамян сидел за столом у противоположной стены и пил что-то из бумажного стакана. Взгляд в терминал, пальцы на клавишах. На Бельского он даже не посмотрел — не из демонстративного пренебрежения, а по отсутствию всякого интереса. Отношения между ними установились холодные, но без явной вражды; и на том спасибо. Бельский не обижался. Капитан Абрамян был человеком системы, прочно в неё вросшим, а он здесь — инородное тело, допущенное к делу по чьей-то воле. Такие вещи не любят, но, если они не причиняют боли, с ними мирятся.

Он сел за терминал, ввёл шифр и вошёл в доступную ему архивную часть. Сегодня он намеревался закончить разбор дела о контрабанде через финскую границу и до полудня свести наблюдения в краткий письменный отчёт.

Но прежде, сам не вполне понимая отчего, он решил вернуться к делу Сабурова.

Тому самому — о человеке, исчезнувшем так, словно его вынули из самой ткани этого мира.

Архив на миг задумался и сообщил, что по данному запросу ничего не найдено.

Бельский нахмурился.

Он слишком хорошо помнил увиденное, чтобы усомниться в собственной памяти. Не доверяя даже столь малой вероятности ошибки, он повторил поиск — по фамилии, по инициалам, по категории свежих дел, по ключевым словам из фабулы. Результат оставался прежним.

Ничего.

Он откинулся на спинку стула и скользнул взглядом к Абрамяну. Тот перебирал бумаги и по сторонам не смотрел. Бельский поднялся, подошёл к нему и, кашлянув, привлёк внимание.

Капитан вскинул глаза.

— Что вам?

— Сергей Сергеевич, — сказал Бельский. — Позвольте один вопрос.

— Ну?

— В первый день моей работы я видел в списке недавних дел одно — о пропавшем человеке по фамилии Сабуров. Сегодня его в системе нет.

Абрамян посмотрел на него долгим, совершенно пустым взглядом. Но пустота эта была не настоящей: Бельский успел заметить короткую паузу, в которой капитан выбирал ответ.

— Нет дела — нет задачи, — произнёс он наконец. — Вам же легче.

— Это понятно, — кивнул Бельский. — Однако, по моему разумению, дело убрано из доступа по ошибке. Я не успел с ним ознакомиться и желал бы вернуться к нему впоследствии.

На сей раз Абрамян не медлил ни мгновения.

— Нет дела — значит, его нет, — отрезал он. — Работайте с тем, что есть.

— Ясно, Сергей Сергеевич. Благодарю за разъяснение.

Абрамян коротко кивнул и вернулся к бумагам. Бельский же отошёл назад, сел за терминал и ещё раз — уже скорее для очистки совести, нежели в надежде на иной исход, — повторил поиск по фамилии Сабуров.

Ничего.

Он достаточно прослужил при канцеляриях и архивах, чтобы знать одну простую истину: дела не исчезают. Их не выбрасывают, не сжигают и не развеивают по ветру. Архивная служба держится как раз на том, что бумага — или то, что заменяет её в нынешнем веке, — помнит всё. Да что там… само его появление здесь, в двадцать первом столетии, выросло из архивной надобности. Не пойди он тогда в подтопленный подвал вытаскивать бумаги — не было бы ни котлована, ни Москвы,