Стёртый - Роман Никитин

— Доброго дня, матушка, — он поклонился. — Веровал, верую и буду веровать.

— Истинно, или же как положено? Моды ради?

— Истинно, матушка.

Старушка усмехнулась — не зло, а показала картинное недоверие. Но, впрочем, быстро его погасила. Смело подошла к нему почти вплотную — голова её оказалась на уровне груди Бельского, — посмотрела лицо в лицо и произнесла громким, театральным шёпотом:

— А то смотри, нехристей этот подземный храм с душой сжирает!

Из тоннеля, словно в аккомпанемент, задуло холодным воздухом. Резко и без предупреждения.

— А знаешь, почему? — продолжала роль старушка. — Потому что коммунисты-безбожники это всё копали! Копали-копали, чтобы к дьяволу дорогу вымостить.

— И вымостили? — Бельскому хватило духа не улыбнуться, но смолчать было уже выше сил. Старушка старалась в этой пьесе, и получалось у неё блестяще.

— Нет, — всё ещё шёпотом произнесла она. — Дорога к Сатане — она ведь оттуда, сверху. Кто от бога отвернулся, тому и дьявол рад. А кто без веры, того и Ад к себе не пустит.

— Почему?

— Почему? — старушка подняла тембр, поскольку вслед за ветром в тоннеле появились отблески приближающегося света и неясный шум. — Потому что дьяволу душа нужна, а не грехи. Откуда ж душа у неверующего?

Наконец она засмеялась старческим, сухим и резким смехом. Бельский тоже был улыбнулся, но вдруг понял — старушка не роль играла. Не на публику выступала, и даже не для него персонально.

Она и в самом деле верила в то, что сказала.

Ибо «откуда же душа у неверующего»?

Под ногами завибрировало, словно сама планета тяжело вздохнула. А затем из черного зева тоннеля вырвался уже совсем сильный порыв ветра и ударил в нос запахом разогретого металла и резины.

Того, как из тоннеля вынырнул блестящий, лупоглазый червь подземного поезда, Бельский уже не запомнил. Он отошёл к стене и продолжал смотреть на старушку с сумкой-тележкой. Она, как ни в чём ни бывало, зашла вместе с толпой в вагон — кто-то помог ей затащить тележку, — и поезд, самостоятельно закрыв двери, ушёл.

Бельский сжал в кармане синюю карточку «Тройка», словно она могла быть оберегом от козней лукавого. На встречу с которым безбожники копали-копали, да, выкопав, были отправлены восвояси.

Ибо нет души у неверующих.

6

В полицейском участке его узнали и даже документы проверили скорее для проформы. Все указывало на то, что слухи о странном человеке в рваном морском мундире уже разошлись.

Бельского пригласили в комнату для посетителей, где уже сидел тот самый молодой парень, что привёл его в участок. Перед юношей лежал диковинный прибор — терминал, объединённый в одном корпусе с клавиатурой. Рядом — несколько исписанных и исчерканных листов. Увидев Бельского, он порывисто вскочил, чуть не опрокинув стул.

— Дядь, это вы!

— Александр Платонович, — Бельский улыбнулся, но протянутую руку пожал с удовольствием. — А для вас, молодой человек, пожалуй, что и просто Александр. К слову, нас так и не представили лично.

— Ну, круто, — начал молодой человек, но диалог и знакомство состоялись чуть иначе, чем думалось Бельскому. Открылась дверь, и в проёме показался подполковник Храпов. Почему-то уже в штатском — выцветших синих штанах, почти порванных на коленях, и бесформенном коротком балахоне с пятиконечной звездой на груди и надписью «Армия России». За спину у балахона, как заметил Бельский, был откинут глубокий капюшон.

— Муха он, — пробасил Храпов. — Егор Муха. Только осенняя. Ленивая и сонная. Второй час уже заявление нормально написать не может.

— В самом деле? — удивился Бельский и глянул на Егора.

— Я помарок не терплю, — тот пожал плечами. — А сегодня что-то не получается.

— Такой же странный, как тот, кого привёл, — Храпов улыбнулся. — Везёт нам в последнее время на таких.

Бельский внутренне напрягся. Неужели ещё кто-то… оттуда, из прошлого? Но Храпов объяснять не стал, лишь попросил Егора посодействовать Бельскому в оформлении заявления, оставил образец и вышел.

Бельский повернулся к Егору.

— Как ваши дела, молодой человек?

— Да нормально. Показания вот пишу. — Егор кивнул на листы. — Про того охранника, что на вас бычил.

— Значит, будем писать вместе, — улыбнулся Бельский, изучая образец заявления. — А я, стало быть, буду описывать, как нашел гильзу от некоего травматического пистолета.

Оторвав взгляд от образца, он спросил Егора:

— А что си… это такое — травматический пистолет?

Молодой человек очевидно тяготел к оружию, и охотно объяснил, что это и зачем. И как работает тоже. Включая электрическое воспламенение малой дозы пороха.

— Вот оно как. — Бельский кивнул. Конструкция гильзы в этом свете теперь виделась ему совершенно разумной. — Спасибо. Только вот…

Он замялся, представив, как сейчас будет писать заявление в грамматике двухсотлетней давности.

— Что такое, дядь… то есть… — Егор сбился. — Можно я вас всё-таки по имени-отчеству буду звать?

Бельский разрешил, и объяснил проблему с грамматикой.

— Погодите, — Егор закрутил головой. — То есть вы в самом деле…

— В самом деле я обучен на другой грамоте, — припечатал Бельский, внимательно глядя в глаза Егора. — Со стороны это видится так. Доступно ли твоему пониманию я объяснил суть?

Егор моргнул. Потом усмехнулся — но не обидно, а как-то по-свойски.

— Как профессор дореволюционный, — не выдержал Егор. — Но это даже круто. А давайте я помогу. У меня тут ноут, я сейчас сфоткаю, прогоню через распознавалку текста, а потом нейросеть пусть переведёт на человеческий.

Бельский ничего из сказанного не понял, как выразилась Корецкая, от слова совсем. Но с идеей согласился и принялся писать так, как писал бы двести лет назад. Это заняло каких-то десять минут, и обошлось даже без испорченных листов.

Егор на его почерк смотрел, как на что-то невозможное. Бельский бросил взгляд на исчерканные листы в непонятных закорючках, всё понял, но не подал виду.

Егор взял лист, показал его своему странному терминалу, нажал какую-то кнопку.

— Всё, — сказал он. — Сейчас загрузится.

Бельский смотрел, затаив дыхание. Изображение его рукописного текста — того самого, что он только что выводил, само возникло на экране. Затем Егор снова что-то сделал, и строчки начали превращаться в печатный текст. Яти исчезали. Твёрдые знаки таяли. Окончания менялись. Слова перестраивались.

Через минуту на терминальной части прибора светился документ — тот же самый, но написанный уже в современной тональности и в местной грамматике.

Бельский молчал. Егор с тревогой посмотрел на него.

— Вы чего? Нормально же получилось?

— Машины… — медленно произнёс Бельский. — Ваши машины умеют думать. И писать. На любом языке.

— Ну да. Только не машины, а