Аничкина иколе - Евгения Якушина

В коморке было не развернуться из-за нагромождения всевозможных ламп, зеркал и каких-то рычагов, от которых к потолку тянулись верёвки.

– Наши постановки всегда отличаются особой красочностью, – не к месту похвасталась Юлия Павловна.

Руднев пропустил её замечание мимо ушей.

– Вы проигрывали Щелкунчика непосредственно перед самым окончанием репетиции, – спросил он.

– Да, вторую картину, сцену сражения, – ответила директриса. – В конце Алексей Алексеевич как раз запускал фейерверк. Не настоящий, конечно! Из блестящего конфетти.

Руднев прошёлся вдоль декорации, потом внезапно шагнул к воротам мышиного замка и резким движением распахнул их.

На полу, привалясь спиной к деревянной опоре, сидел мёртвый учитель физики. Горло его было перерезано, и весь он был залит кровью. На сверкающем паркете вокруг убитого тоже расплывалась огромная кровавая лужа, по стенам темнели кровавые брызги. Но самым чудовищным было не изобилие крови, а то, что изо рта Алексея Алексеевича был вытянут язык и приколот к груди его же собственной булавкой для галстука, которую он носил на старомодный манер.

Дмитрий Николаевич несколько секунд в немом ужасе созерцал эту жуткую композицию, а потом как стоял, так и упал, словно выпущенная из рук марионетка.

Очнулся Руднев от резкого запаха нашатыря. Он открыл глаза и увидел перед собой Юлию Павловну, державшую у его носа флакон с нюхательной солью. За её плечом маячило встревоженное лицо Белецкого. Дмитрий Николаевич дернул головой и попытался подняться, но Опросина его удержала.

– Лежите, – приказала она, убрала флакон и мягкими теплыми пальцами ощупала ему затылок.

– Шишки нет, – констатировала директриса, обращаясь к Белецкому. – Похоже, ударился он несильно, но всё-таки последите за ним… Думаю, Фридрих Карлович, дальше вы и сами справитесь. У меня сейчас есть дела посерьезнее суеты с обмороком.

Юлия Павловна удалилась.

Руднев оглянулся и понял, что лежит на банкетке в рекреации перед актовым залом.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий, помогая Рудневу сесть.

– Как дурак, – признался тот, застёгивая воротник и поправляя распущенный галстук.

– Будет вам! – утешил его Белецкий. – Зрелище действительно страшное! Слава Богу, воспитательница ничего не увидела. А что до Опросиной, то у этой женщины стальные нервы! Если бы мы с вами всё это время не находились вместе с ней, я бы счёл, что это её рук дело.

– Нужно вызвать полицию и Ярцеву сообщить. И никого сюда не пускать…

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич. Вход в это крыло перекрыт. Директриса уже велела вызвать полицию. А Ярцев никуда не денется, тем более, я уверен, полицейские ему сообщат… Вы могли бы мне объяснить, с чего вдруг решили открыть ворота?

– Крыса, – лаконично ответил Руднев.

Белецкий посмотрел на Дмитрия Николаевича с тревогой.

– Боюсь, вы всё-таки ударились головой сильнее, чем я думал.

– Да нет же! – отмахнулся Руднев и продекламировал: – «How now? a rat? Dead for a ducat, dead!»8

– Хотите сказать, крыса на картонном замке мышиного короля навела вас на мысль о Шекспировском Полонии, и вы предположили, что там убитый?

– Да.

Белецкий только покачал головой. Он не уставал удивляться причудливости ассоциативных умозаключений, свойственных Дмитрию Николаевичу.

Руднев между тем поднялся на ноги.

– Белецкий, нужно немедленно проверить помывочные. Убийца должен был сильно в крови перепачкаться. Такое платком не ототрешь! Идём скорее!

Они поспешили в жилое крыло.

Там царила суета. Взволнованные воспитатели, не понимающие, что такое весь день происходит в благообразной Аничкиной иколе, разводили не менее встревоженных воспитанниц по дортуарам.

Перед дверями помывочной Руднев с Белецким остановились и прислушались, но стены и двери Голицынского дворца были слишком толстыми, чтобы через них можно было хоть что-то услышать.

Стараясь двигаться беззвучно, они скользнули в полутемное помещение, пропахшее застоялой водой, влажной извёсткой и дешёвым мылом.

Помывочная Аничкиной иколе представляла собой вытянутую комнату с низким потолком, потемневшим дощатым полом и узкими, замазанными белой краской окнами. БОльшая часть пространства была заставлена длинными деревянными скамьями, на которых стояли медные тазы. В углу громоздилась купель с присоединённым к ней массивным бронзовым краном. В дальнем конце помывочной располагались три душевые, отгороженные от остального помещения хлипкими ширмами, щедро украшенными пятнами плесени.

В помывочной было тихо и пусто, но подле купели пол был мокрым и валялась какая-то тряпка.

Руднев поднял её. Это была длинная театральная мантия из тёмно-синего бархата, расшитая серебряными звездами. Дмитрий Николаевич провёл по ней левой рукой и молча показал Белецкому перепачканную кровью ладонь.

– Опоздали? – одними губами спросил Белецкий.

Руднев пожал плечами и кивнул в сторону душевых, одна из которых была закрыта. В этот самый момент из-за ширмы раздался звук, похожий на прерывистый вздох или всхлипывание.

Белецкий взял стоящую в углу швабру на грубой палке. При всей нелепости этого оружия в его умелых руках оно вполне могло оказаться смертоносным.

Неслышимыми шагами, словно два призрака, они подошли к ширме. Белецкий напряженно застыл, держа палку в замахе на изготовке, а Руднев молниеносным движением распахнул фанерную дверцу.

– Heilige Mutter! (нем. Матерь божья!) – выдохнул Белецкий, отшвыривая швабру.

Забившись в угол, сжавшись в комочек и трепеща всем телом, на полу душевой сидела Варвара Оболенская. Широко распахнутые глаза девушки были наполнены неописуемым ужасом, по мертвенно бледным щекам беззвучно текли слезы, губы тряслись. Фартук и платье Оболенской были замараны кровавыми пятнами. Одну руку она выставила перед собой, словно защищаясь от удара, а во второй сжимала окровавленный садовый нож с серповидным лезвием.

Варвара издала краткий хриплый вопль.

– Тише-тише! Всё хорошо! – Руднев осторожно склонился к девушке и забрал из её дрожащей руки нож. – Уже всё хорошо! Не бойся!

С уст Оболенской сорвалось рыдание, она начала задыхаться.

– Белецкий, окно открой! – Дмитрий Николаевич подхватил Варвару на руки и перенёс к окну, которое тем временем распахнул Белецкий, едва не высадив перекосившуюся раму.

– Варя..! Варя, слушай меня! – Руднев хлестнул Оболенскую по щеке. – Варя! Вдохни..! Вот так! Не бойся ничего! Просто дыши! Смотри на меня и дыши..!

Продолжая говорить, Дмитрий Николаевич удерживал дрожащую и судорожно всхлипывающую девушку за плечи. Постепенно дыхание её стало выравниваться, и она обмякла на его руках.

– Белецкий, неси её в лазарет и не отходи от неё ни на шаг!

Белецкий скинул пиджак и укутал в него Варвару.

– Что мне там сказать?

– Ничего! Пока я с ней не переговорю, ничего! И проследи, чтобы платье и туфли оставили, как есть.

Когда Белецкий с Оболенской на руках скрылся за дверью, Руднев вернулся к душевым. Он поднял нож. Это было острое орудие для обрезки сучьев, которым вполне можно было рассечь горло не то, что человеку, но