Фактор Лилит - Джин Пайва

он ощутил прикосновение Бри. Потом девчонка прыгнула в окно, и Майкл испытал прилив испепеляющего гнева. Это все Бри, все время – Бри!.. Все на совести Бри! Это Бри вывела его из себя. Это она – она похитила энергию матери!

Бри. Она не может, не должна пользоваться силой, она не знает и никогда не узнает, как обрести власть, невыразимое, иссушающее душу могущество. Она никогда не сумеет использовать это богатство ни для чего иного, кроме своего мирного, безмятежного целительства, для своих ничтожных трюков.

Бри! Сегодня, когда наступит семнадцатый час, он выцедит все, что у нее есть, все, что она могла или хотела использовать. И сегодня ночью он достигнет успеха!

А теперь нужно приготовить омовение и благовония. Он должен отдохнуть – только не спать, – втерев в кожу специальные душистые масла, чтобы они, впитавшись через поры, восстановили его энергию. Сегодня, после приношения, которое не должно, не может быть отвергнуто его повелителями, он овладеет славой, которая принадлежит ему по праву. Сопутствующая его успеху смерть сестры – ничтожная плата, подумал он, потом улыбнулся. Плата? Едва ли. Эта смерть всегда была желанной для него.

Бри должна умереть.

Утро прокралось на улицы осторожно, словно боясь потревожить спящих опасных зверей. Ранние рассветные лучи робко разбежались во все стороны, еще не собираясь высокой аркой, знаменующей полную победу дня над ночью. Изломанные очертания развалин, недавно окутанных темным покрывалом ночи, отбрасывали длинные тени на выщербленную мостовую.

Небольшой пакет, лежавший в двух шагах от аллеи, был совершенно неразличим, даже вздумай кто-либо искать его. Туго, хотя и без особой смекалки дважды перетянутый веревкой сверток из промасленной парусины величиной был с хозяйственную сумку. Шлейф мусора из хмельно накренившихся мусорных баков заслонял пакет от самых проницательных взглядов.

Первые лучи дотянулись до входа в аллею, но в глубине ее в хрупкой безопасности еще залегали тени. Черный ход лавки зеленщика легко было опознать по грудам поломанных ящиков для овощей, опустошенных от содержимого и ожидавших своего конечного предназначения – растопки для сжигания прочего мусора. Дальше по аллее черный ход многоквартирного дома, которым пользовались довольно редко, отбрасывал более надежную тень, в которой мог укрыться, найти себе приют любой желающий.

Когда у него было имя, его звали Джозеф; но очень много времени прошло с тех пор, когда его называли по имени, а не старым пьяницей или куском дерьма. Вначале он боялся оскорблений, ему было больно. Но теперь, вздумай кто-нибудь окликнуть его по имени, он бы не смог, не захотел отозваться; он сам его почти позабыл. Имя принадлежало другому человеку в другой жизни. А теперь не важно было, как его называют, лишь бы оставили в покое. Он в одиночестве рыскал в поисках пищи и даймов, или четвертаков, или даже никелей и пенни, пока не набиралось достаточно, чтобы согреться и поддержать свое существование сомнительным виски или другим выворачивающим кишки пойлом. Зима прошла – лучшая зима за последние годы, и в воздухе веяло весной, как близкой удачей. Вроде той, когда он набрел на аллею с глубоким подъездом и продуктовым магазином, безотказно снабжавшим его увядшей зеленью и гнилыми овощами – истинное благословение. Он легко пережил эту зиму, вспоминая, как раньше ему приходилось бродить целый день в поисках логова на одну ночь.

Кроме того, аллея вела к деловой части города, к торговому кварталу, где нагруженные покупками женщины спешили домой из магазинов, на ходу охотно опуская монетку в его руку, только чтоб отделаться. Возможно, думал он, это такая примета – позаботишься о бедняке и будешь сыт и здоров. Его мать тоже бросала монетки в протянутую ладонь. Она говорила, подаяние нищему – как страховка на будущее от такой судьбы. Может, для нее это и сработало. Для него – определенно нет. Теперь его грязная рука тянулась ко всему, что другие швыряли в его направлении.

Волшебная удача – четверть пинты красного вина в целой бутылке! Эта находка, да еще горсть мелочи в кармане – предзнаменование удачного дня. Он жадно выхлебал крепкий, чересчур сладкий ликер, чтобы подкрепиться перед самой трудной задачей: подъемом. Поднять бутылку к пересохшим губам было нелегко, но внутреннее тепло, излучаемое вином, скоро согрело ноющие кости; он выбрался из подъезда.

Благодарный судьбе за подкрепление, хотя и легкое, он подобрался к черному ходу бакалейной лавки. В такой удачный день можно было надеяться на грушу, а то и яблоко незначительной степени подпорченности. И благосклонность судьбы обрела воплощение в виде помятой груши и слегка обкусанного яблока под увядшими капустными листами.

Довершив завтрак, старик отряхнул свой рваный пиджак и сделал короткий обзор помойки. Ночь выдалась свежая, так что в списке его забот пара носков стояла номером первым. Жизнь проста, как выяснил старик на практике, если не обременять себя хлопотами о чистоте исподнего. Он напомнил себе, что забота о насущном – важнее всего, и сунул в карман слегка почерневший банан, а потом вернулся на свою аллею.

Эта помойка всегда в таком беспорядке, подумал старик, позабывший, что до его вчерашнего возвращения в берлогу мусорные ящики стояли ровным рядом. Он пнул ближайший ящик, и, когда тот свалился, на глаза старику попал обвязанный веревкой холщовый пакет. Разбрасывая мусор, бродяга подтащил сверток к своей берлоге. Перевязанный слишком аккуратно для обычного мусора, пакет мог таить в себе необозримые блага. Одежда, деньги, возможно даже, башмаки или плащ… Уже одна только холстина, крепкая и новая, позволяла надеяться на настоящие сокровища.

Дрожащими руками, годными только, чтобы нащупать мелочь в кармане или поднять открытую бутылку, он медленно распутывал узлы; утренний допинг – глоток красного вина – помог ему справиться с работой. Когда плотная ткань была развернута, бродяга подскочил на своем удобном ложе – ступеньке.

– Проклятые дурни, – пробормотал он. – Кому это взбрело в голову завернуть две козлиных головы и бросить на улице?

Он пинком отбросил сверток и громко пожаловался – никому, всем, любому, кто услышит. Затуманенный алкоголем рассудок не отметил, что обе головы росли на одной шее.

Глава 7

Окна второго этажа, отмытые до блеска, отражали солнечные лучи, гостеприимно приглашая их внутрь. Свет струился смело, уверенный, что ему рады, через свежевыстиранные кружевные занавески, в первый раз появившиеся на окнах спальни. Такое утро содержит в себе обещание долгой жизни, полной бесчисленных лучезарных пробуждений. Такое утро не похоже ни на какое другое. Даже свежий утренний ветерок, веющий из приоткрытых окон, кажется, приостанавливался, чтобы согреться, прежде чем облететь комнату.

Элиза