Джули Чан мертва - Лианн Чжан

И в этот момент у меня все сжимается внутри. Наверное, совпадение, но у меня подсознательно сразу срабатывает тревога. Не стоит так рано наживать врагов в новой жизни. Зависть – это одно, а вот подозрений нужно избегать любой ценой.

– Я просто пошутила, – говорю я, выдавливая смешок.

– О! Я тоже. Я думала, ты поняла. – Она наклоняет голову, прищуривается, губы изгибаются в легкой усмешке. – После смерти сестры ты совсем размякла?

Я прикусываю щеку. Она что, язвила… в шутку? Я слышала, что некоторые подкалывают друг друга из чувства привязанности. Может, я все это время неверно ее понимала? Может, ее колкости – это, наоборот, знак искренности? Какой-то странный дружеский жест?

– Наверное, я просто скорблю, – начинаю я объяснять.

– Да, я удивилась. – Она выплевывает жвачку в салфетку, не сводя с меня взгляда; вязкая слюна тянется от ее языка. – Мы ведь говорим о Джули, как-никак.

Я сглатываю.

– В каком смысле?

– Вы не были близки. Мы все говорили тебе снимать больше контента с ней: интернет обожает близнецов. Но ты отвечала, что не хочешь, чтобы вас путали. Боялась, что она испортит твой образ. Как ты там сказала? Что она слишком жалкая? Что тебе рядом с ней не по себе? Что-то в этом роде.

– А. – Нелюбовь Хлои ко мне и без того была очевидна, но от каждого слова сердце болит все больше.

– Все было нормально, потому что мы и есть семья, которая тебе подходит. Это твои слова.

– Я правда так сказала? – Меня мутит. Хочу, чтобы этот разговор закончился.

– Именно так. И это было не так уж давно. Тогда ты говорила искренне.

Музыка смолкает, и я замечаю, что Белла Мари встала. Я благодарна ей уже за то, что она прервала этот разговор. Она поднимает хрустальный бокал с шампанским и стучит по нему ножом.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Все поворачиваются к ней. И я не шучу – лица гостей буквально озаряются, стоит им ее увидеть. Они хлопают и ликуют так, будто мы только что победили мировой голод. Гул голосов, бурный, подавляющий, нарастает. У меня уже дрожат поджилки. Их реакция поразительна. Белла Мари владеет залом. Она словно магнит – искрится в свете софитов, волосы золотым водопадом ниспадают по плечам.

Голоса постепенно стихают.

– Добро пожаловать, и спасибо вам всем за внимание! – Даже без микрофона ее речь звучит отчетливо по всему залу. – Я хочу поблагодарить каждого из вас за то, что вы пришли на запуск Belle by Bella Marie. Мы с моей командой вложили в этот бренд невероятно много сил, и мне не терпится показать вам его суть через наш иммерсивный ужин. Все, о чем я прошу, – уберите, пожалуйста, телефоны.

По залу прокатывается удивленный ропот.

– Я знаю, как трудно удержаться и не сделать фото, но иногда, чтобы по-настоящему объединиться, нужно отключиться от внешнего мира. Мы надеемся, что вы проявите осознанность и с уважением отнесетесь к нашему труду, не отвлекаясь на разного рода раздражители. – Она делает паузу, пристально разглядывая сидящих в зале, как учительница, усмиряющая класс. Гости убирают телефоны в сумки. Через несколько секунд в поле зрения не остается ни одного мобильного устройства. – А теперь, не откладывая, начнем наше представление!

Она дважды с победной улыбкой хлопает в ладоши.

Симфония оживает знакомой мелодией. Когда мне бывало плохо, я раньше слушала мрачную классическую музыку. Кажется, это «Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Надо признать… для такого мероприятия это несколько необычно.

Под мягкие звуки арфы в зал вереницей входят официанты с подносами и металлическими клошами. По одному на каждого гостя. Они встают за нашими спинами. Словно в танце, официанты наклоняются вперед в тот момент, когда внезапно вступает соло скрипки, и ставят подносы на стол. Мое отражение в полированном клоше растянутое и уродливое, черты лица искажены. Вспоминается Хлоя – ее раздувшееся, обвисшее синюшное лицо. От этого мерзкого образа меня спасает звонкая мелодия флейты: белая перчатка поднимает клош, и под ним оказывается… тонкий ломтик багета с икрой, золотыми хлопьями и съедобными цветами сверху.

Хм. После такого вступления это выглядит немного странно. Я ожидала чего-то более впечатляющего. Но, судя по аплодисментам, всем очень нравится. Наверное, для высокой кухни это в порядке вещей. Когда официанты уходят, вдоль столов начинают дефилировать модели в такт скрипке. Все они одеты в бежевое, черное или золотое. В их гладко зачесанные волосы вплетены цветочные украшения, будто они только что вынырнули из лесного озера. Длинные замысловатые серьги вьются вдоль тел так, что кажется, будто растения прорастают прямо из ушных раковин.

Теперь понятно. Иммерсивный ужин. Модели буквально одеты в цвета блюд.

Сделав круг, они замирают на местах, равномерно разойдясь по залу. Некоторые забираются на столы между цветочными композициями и канделябрами и позируют. Неподвижные, как манекены. Мы жуем свои багеты. Это немного неловко: танцовщицы слишком близко. Это давит. Я вижу ребра женщины передо мной. Впалые щеки, редеющие волосы. Если бы не кружевной золотой воротник, она выглядела бы как голодающая сиротка викторианской эпохи в бежевом платьице. Мне отчасти стыдно есть перед ними. В этом есть что-то садистское.

Они уходят, как только официанты уносят наши тарелки.

Этот перформанс сопровождает каждое блюдо, и музыка каждый раз меняется. С салатами звучит «Сентиментальный вальс» Чайковского, и модели дефилируют в зеленых нарядах с аксессуарами, напоминающими оливки и фенхель. Когда подают утку с лаймом и морковным пюре, оркестр играет «Лебединое озеро», а девушки появляются в фиолетовом и оранжевом с серьгами-перьями. И так снова и снова. Я даже представить не могу, сколько часов планирования и денег ушло на это мероприятие. Гости в восторге. Мне тоже нравится – если игнорировать странный выбор музыки и не смотреть на изможденных моделей, сосредотачиваясь только на их одеяниях.

Затем подают основное блюдо: оленину с кровью, с пастернаком и свеклой. Оркестр играет «Лакримозу» из «Реквиема» Моцарта. Когда вступают тромбоны, хор исполняет баритональные партии. Голоса разливаются под высоким потолком, наполняя вибрацией весь зал. От мощи хора и пронзительных, скорбных струн у меня ускоряется пульс.

Я удивленно бросаю взгляд на оркестр. «Лакримоза» – это мелодия скорби. Страха перед неминуемой смертью.

Музыка тревожит, но, похоже, никто больше этого не чувствует. Все в восторге, завороженные изысканным и в то же время зловещим зрелищем. На лицах застыли улыбки.

Белла Мари спокойно разрезает свой стейк. Ее пальцы двигаются элегантно и ритмично, а кровь молодого оленя стекает на белую тарелку. Она подносит кусочек к своему красивому рту. Жует. Глотает. Делает глоток вина и