Джули Чан мертва - Лианн Чжан

Звонок обрывается. Тишина.

Глубокий вдох.

Все в порядке. Она не может ни о чем знать.

Мокрая от пота пижама липнет к телу, сердце бьется так, будто сейчас проломит грудную клетку. Я тянусь к телефону, как к ядовитому пауку.

– Успокойся, – шепчу себе. – Прослушай голосовое. Все будет нормально.

Набравшись смелости, я поднимаю устройство с пола, провожу влажным пальцем по экрану и открываю голосовую почту.

Пять секунд шипящей тишины. Слышно, как кто-то моет посуду. Может, она позвонила случайно? Нажала что-то в кармане?

Но потом раздается ее голос.

– Вай! А'Патрик, иди сюда. – Ее кантонский звучит резко, отрывисто. – Что это за хрень? Почему телефон молчит?

– Ты должна оставить голосовое, мам.

Я охаю. Последнее, что мне хочется слышать, – это голос кузена. Когда я жила с ними, он сутками не вылезал из компьютера в нашей общей комнате, визжал, когда попадал в голову противника в игре Call of Duty, и орал расистские и гомофобные оскорбления каждый раз, когда проигрывал. От его голоса у меня по спине бегут мурашки. Он ходячее бедствие для девушек в период ПМС.

– Голосовое? – спрашивает тетя.

– Просто говори, если хочешь оставить сообщение. Оно будет записано и отправлено ей.

– А как узнать, что Джули это послушает?

Сердце падает вниз. Буквально. Камень срывается и опускается в желудок. Меня бросает в холодный пот.

«Как узнать, что Джули это послушает?»

«Джули».

Она знает.

Она знает, что я жива.

– Ну, – говорит Патрик, – никак, мам.

– А?

– И вряд ли она будет слушать. Она там что-то постит с какой-то вечеринки. Телефон проверять не будет.

У меня звенит в ушах. Они знают про мероприятие Беллы Мари. Про то, что я притворяюсь Хлоей. Как? Как они это выяснили?

Она цокает языком.

– Бестолочь. Убирайся отсюда! Я сама ей позвоню.

Сообщение обрывается.

Начинается следующее голосовое. В нем она лишь бормочет несколько кантонских ругательств, и все обрывается. Как всегда, моя тетушка невероятно красноречива.

Далее следует еще несколько таких сообщений – каждое все короче, потому что она учится сбрасывать до сигнала. В конце концов остаются только пропущенные вызовы.

Я роняю телефон и хватаюсь за голову, раскачиваясь вперед-назад. Поток мыслей обрушивается на меня настоящим цунами. Позвонить ей? Соврать? До конца стоять на том, что я Хлоя?

Но что, если у нее есть доказательства? Откуда у нее такая уверенность, что я – Джули?

Если они решат сообщить обо мне в полицию, все кончено. А если назначат срочную экспертизу тела Хлои и выяснят, что это не я? Это вообще возможно? Можно ли отличить близнецов? В любом случае я знаю: она вышла на связь только с дурными намерениями.

Хочется верить, что я преувеличиваю. Родные ведь не могут так поступить, правда? Особенно азиатские семьи. Есть же все эти стереотипы: что мы всегда поддерживаем друг друга, отправляем деньги на родину, что наша кровная связь священна.

Но кого я обманываю? Ничего такого больше не существует. Достаточно одной ссоры между сестрами, и целое поколение враждует, а последствия этой борьбы достаются детям.

Я не знаю всех подробностей, но не нужно быть особо проницательной, чтобы понять, как тетя ненавидела мою маму. Мою прекрасную маму. Любимицу семьи. Она вышла замуж за красивого мужчину и родила двух очаровательных близняшек. Тетя – невысокая, полная – вышла за алкоголика, который бросил ее, когда Патрику было два года. Оскорблять мою умершую мать при мне никогда не было ниже ее достоинства. Если уж на то пошло, ей, наверное, даже нравилось, что дочь ее сестры вынуждена слушать эти мерзкие гадости, брошенные из зависти.

Когда мне было семь, я спросила, почему она взяла меня, а не Хлою. Она ответила:

– У меня не было выбора. Хлою уже удочерили. Поверь, я бы взяла вас обеих. По доброте душевной. Кто-то ведь должен исправить грехи, которые достались тебе по наследству от матери.

Она сказала это, роясь в почте в поисках ежемесячного пособия и исходя слюнями от предвкушения, как бешеная псина.

Телефон снова звонит. Я вздрагиваю и ставлю его на беззвучный.

Сердце колотится. Я понимаю, что должна поговорить с ними, пока все не вышло из-под контроля, но не могу заставить себя ответить. Не сейчас. Я слишком измотана и нахожусь на грани паники. Если возьму трубку, скажу что-нибудь не то, попаду в их ловушку.

Мне нужно поспать. Передохнуть. Да. Завтра утром, когда успокоюсь и приду в себя, позвоню тете.

Все будет хорошо.

Я иду в гостиную и бросаю телефон на диван. Перебирая лекарства Хлои, нахожу пузырек с успокоительным. Беру таблетку, разжевываю ее и запиваю водой из-под крана.

Возвращаюсь в спальню. Вокруг тишина. Неподвижность. Безопасность.

Скидываю липкую от пота одежду, ложусь голой на полотенце и натягиваю одеяло до подбородка. Долго лежу с закрытыми глазами, но сон не приходит.

Я смотрю в тусклый потолок. В темноте проступают смутные очертания чего-то непонятного, извивающиеся формы. Что-то не так. Я моргаю, и линии вдруг превращаются в червей и многоножек. Их тела складываются в странные фигуры, тянутся, разбухают. Меня пробирает ужас, я пытаюсь отвернуться.

Но не могу.

Я не могу двигаться. Тело не слушается. В голове звучит «Реквием» Моцарта, и потолок начинает искажаться, складываясь в лицо.

Лицо Хлои.

Круглые глаза, черные волосы, тонкие губы. Кожа серо-синяя. Нет. Только не она. Уйди. Я всхлипываю, зажмуриваюсь, но ее образ просачивается сквозь веки, захватывает сознание. Хлоя нависает надо мной, фиолетовые вены тянутся по шее, как следы когтей. Кожа слезает, отслаивается. Черные волосы окутывают меня, как кокон. Я хочу вырваться, но не могу. Я прикована к кровати. Мы вместе заключены в пустоте, сотканной из ее волос, и больше ничего не существует – только мы и тьма. И вдруг – звук. Биение сердца. Мы снова в утробе. Тепло, влажно. Она всего в нескольких сантиметрах, держит меня в плену своим немигающим взглядом. Моя сестра-близнец. Радужки у нее серые, стеклянные, сгнившие изнутри, как у дохлой рыбы. Я пытаюсь сказать «прости», будто это может остановить ее – «прости, что забрала твою жизнь», – но губы не двигаются, словно рот кто-то зашил. И тогда она раскрывает рот. Широко. Челюсть выворачивается, будто она хочет проглотить меня целиком. Но вот из черной бездны ее горла что-то падает. Зернышко риса. Нет. Оно шевелится. Это личинка. Потом еще одна. И еще. И еще. Из ее горла вырывается поток личинок, накрывая меня. Крошечные извивающиеся тела заползают в ноздри,