В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

кофе позади вагона-ресторана. И хотя мой долг, как сторонника честной игры в детектив, рассказывать вам все, я избавлю вас от некоторых подробностей, за исключением того, что туалет выглядел ужаснее сцены любого убийства из тех, что произойдут в этом поезде. Утирая рот по дороге обратно, я проверил телефон и выяснил две вещи: время едва перевалило за полночь, мы официально находились вне зоны доступа. До самого Алис-Спрингс от моего телефона толку не будет. Я заметил на ковре дорожку из цветочных лепестков, розовых и изящных, намекающую на чьи-то щедрые попытки завязать романтические отношения. «Это объясняет, зачем Уайатту понадобились таблетки, – подумал я, – или же у него просто аллергия на романтику».

И тут я услышал голос Уайатта.

– Мне все равно, чего вы хотите, – говорил он в соседнем купе, громко, но не настолько, чтобы кого-нибудь разбудить. – Это прописано в договоре. Еще больше Морбанда. Все просто. Зачем что-то менять после стольких лет?

Я притормозил, но так и не расслышал ответную реплику Мактавиша, приглушенную дверью.

– Это всего лишь реклама. Каждый прочитает книгу, если будет думать, что она последняя, а потом каждый обрадуется, когда узнает, что это не так.

Послышались шаги одного из собеседников.

– Вы обещали мне вернуть его. А не то, что вы написали… здесь.

Еще один приглушенный ответ. Я прислонился к двери, чтобы услышать больше. Вспомнилось, как смутился Мактавиш, когда ему задали вопрос о том, чем все закончится с Морбандом, как он посмотрел на Уайатта. Видимо, это было продолжение того спора.

– Знаю-знаю. Хейн Хабар. Охренеть как остроумно!

Пауза.

– Не смейте мне угрожать!

Поезд вдруг повернул. Я ударился головой о дверь, и, к моему ужасу, голоса затихли. Я метнулся по коридору в чайный закуток и тут же услышал, как дверь со щелчком открылась. На случай, если Уайатт или Мактавиш выйдут из купе проверить, в чем дело, я притворился, будто пришел за чаем, но мое представление провалилось: кто-то выбросил испортившийся чайник в мусорное ведро.

Впрочем, это было не важно, потому что дверь снова щелкнула, закрываясь, и через минуту я прокрался по коридору обратно. То ли Уайатт теперь говорил тише, то ли спор прекратился сам собой, но я больше ничего не услышал и поспешил к себе в купе.

Заснуть я по-прежнему не мог. Джульетта надо мной так мирно посапывала, свесив руку с верхней полки, что за стуком колес я едва слышал легкий свист ее дыхания. Как у нее получается не обращать внимания на то, что творится вокруг? Раньше я думал, что мне не хватает наград и признания, чтобы стать настоящим писателем, но теперь, после спора Мактавиша с Уайаттом, понял, что он в точно такой же ловушке, как и я. Есть ли какой-то свет в конце тоннеля? Или не имеет значения, кто ты такой и насколько хорошо делаешь свое дело, – все равно кто-нибудь будет предъявлять права на тебя? Требовать еще и еще.

Весь день я ощущал во рту кислый привкус, и не только от извергнутого мартини. Меня не оставляло предчувствие, что дальше будет только хуже.

Но я даже не представлял насколько.

Глава 11

Возможно, это окажется неожиданностью, но все пережили эту ночь.

Понимаю, что в детективе обычно происходит иначе. В нем непременно должны присутствовать подслушанные накануне вечером обрывки разговоров (есть), а также сложные мотивы и предыстории каждого представленного персонажа (есть), затем все расходятся по купе, как в бродвейской постановке, дружно хлопают дверями, а когда рассвет побеждает ночь, мы видим залитое кровью купе и труп жертвы. Но не в этот раз. Еще нет.

Восход, впрочем, был именно таким впечатляющим, как нам и обещали: золотой горн, из которого растекается по песку сверкающая лава. Мы приближались к центру Австралии, и земля вокруг сделалась неописуемо плоской. Возможно, вас удивит, как удивило моего редактора, такое скучное определение – «плоская». Но она такой и была: бесконечная голая равнина, какую мог бы увидеть путешественник, сидя на горбу верблюда с мыслями о том, что вот он очутился на краю света. Да, она была плоская. Это был центр Австралии.

Мы с Джульеттой наблюдали восход солнца, стоя в пижамах посреди коридора. Потом приняли душ, оделись, передвигаясь по тесному купе в сложном рисунке танго, и отправились в вагон-бар на утреннюю встречу. Там собралась та же паства, уже знакомая каждому по первому утру фестиваля: частью нетерпеливая, рвущаяся в бой, частью страдающая от выпитого прошлым вечером, – и ни одного трупа, о котором можно было бы поговорить. Дамский книжный клуб любительниц эротики (все живые) с бледными от вчерашних излишеств лицами. Брук (живая) застолбила за собой место в первом ряду, положив на пол книгу «Мизери» и держа в руках огромный альбом, наполненный небрежно наклеенными вырезками с неровными краями. Сегодняшний круглый стол был не таким представительным, как вчерашний: только С. Ф. Мейджорс (живая), перелистывающая свои записи, и Мактавиш (который еще не подошел), так что два складных стула оставили в конце вагона, а слушатели расселись на том, что сумели стащить из бара.

Чуть погодя появился и Мактавиш (живой), в жилете и с красным галстуком, вместе с Уайаттом (живым). Оба пребывали в благодушном настроении, очевидно покончив со вчерашним спором, хотя на переносице Мактавиша заметно было небольшое покраснение, похожее на предвестник будущего синяка. Неужели у них дошло до физического выяснения отношений? Брук попыталась подсунуть свой альбом Мактавишу, но Уайатт протиснулся между ними и напомнил, что время для автографов будет предоставлено после окончания беседы.

Симона (живая), проходя мимо, сжала мое плечо и уселась рядом с Дугласом (живым), который на этот раз был лишь с одной чашкой кофе, не подозревая, должно быть, что я их пересчитываю. Вольфганг (живой) сидел спиной к выступающим и читал потрепанную книжицу под названием «Цена разума», по размеру и толщине похожую на научную брошюру, хотя она с тем же успехом могла оказаться и сборником стихов невероятно самовлюбленного поэта. Джаспер и Харриет (живые) тоже были здесь, подтверждая мою догадку, что они такие же охотники за автографами из племени «Дворняг». Синтия (живая) снова работала за кофемашиной под присмотром нашего хозяина Аарона (живого). Ройс (живой или, скорее, полуживой), с расплывшимися по лицу следами похмелья, приплелся как раз в тот момент, когда Мейджорс откашлялась перед началом встречи, и рухнул на стул, как будто ему прострелили колено. Отсутствовала только Лиза Фултон (жива ли она, еще предстояло выяснить).

Пока все прочищали свои неперерезанные горла, разглаживали следы похмелья с непростреленных лбов, наполняли стаканы неотравленной водой, пока собирались и наливали себе кофе последние из слушателей, Мактавиш подался вперед