Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

– Ивановы… – начал вспоминать пристав, наморщив лоб от напряжения. – Не могу в точности вам ответить, фамилия по всей Руси распространённая, а вот в Покровском… не могу вспомнить. Там Сидоровы есть, Сергунины, Вишняковы, а вот Ивановых… – покачал головой, – не припомню, хотя такая фамилия… А кто таков этот Иванов?

– Мы подозреваем его в преступлениях, притом тяжких.

– Неужели убийца?

– Похоже на то.

Становой даже вскочил из-за стола. Оказалось, что он маленького роста, с выпирающим животиком и короткими ногами.

– Это в моём стане, а я… Даже никто в известность не поставил, чтобы я за этим Ивановым слежку учинил. Тогда догляд за ним был бы, а так…

– Владислав Осипович, вы уж не беспокойтесь. Не случилось же у вас никаких происшествий…

– А если этот душегуб и здесь… – Лицо пристава налилось свекольным румянцем. – Я же за стан в ответе, а тут такое…

– Владислав Осипович, ничего пока не произошло в вашей епархии. Мы, сыскные, иной раз имеем подозрения, но они развеиваются, как дым. Мы тоже не всегда оказываемся правы, – подсластил пилюлю Гурский. – Я к вам приехал не устраивать выволочки, а за помощью. Вот вы сказали, что Ивановы в Покровском не живут…

– Я сказал, что не помню таковых.

– Хорошо. Возможно, надо спросить у Игнатьева.

– Сейчас распоряжусь, чтобы за ним съездили.

– А может быть, мы с вами сами проедемся?

Урядник Игнатьев проживал в деревне Ольховица Петропавловской волости. Четырнадцать домов – два из камня, остальные бревенчатые. Игнатьевский дом ничем не отличался от стоящих рядом: в один этаж, огороженный саженным забором. Ворота под навесом. Со скотного двора доносилось мычание коров.

Хозяин, с засученными рукавами и с топором в руке, сам выскочил из сарая, словно приготовился отбиваться от непрошеных гостей.

В густой бороде едва можно было разглядеть рот – его было видно, только когда урядник разговаривал.

– Ба! – вскричал он с неподдельной радостью.

– Какие гости! Владислав Осипыч, вы бы мне сообщили, я б вас встретил.

– Вот, Семён, господин Гурский, – бесцеремонно оборвал хозяина становой, – прибыл к нам из самой столицы. – Сказанное прозвучало столь почтительно, что впору было на Романа Сергеевича корону надевать. И уже другим, заговорщицким тоном закончил: – По сыскным делам. – Затем переключился с начальника на гостя: – Господин Гурский, прошу в дом. Что ж мы на морозе мёрзнем?

– Благодарю.

Дом был поменьше, чем у пристава, но довольно уютный и тёплый. По дороге урядник что-то шепнул хозяйке, и та мигом скрылась. Гости вошли в просторную комнату, где с левой стороны громоздилась печь, а с правой, между окон, – длинный стол, по обе стороны которого тянулись широкие скамьи.

На столе стоял старинный штоф тёмного стекла, а вокруг закуска – грибы, зайчатина, копчёное медвежье мясо, квашеная капуста с частыми вкраплениями красных ягод.

– Прошу, гости дорогие, к столу. Мы как раз собрались полдничать. Надеюсь, не откажетесь от угощения и маленькой чарки.

Скинули верхнее платье, и первым, потирая замёрзшие руки и оглядывая еду, уселся за стол пристав.

Игнатьев искоса поглядывал на петербургского чиновника: не побрезгует ли тот закусками и не начнёт ли браниться из-за штофа. Но, вопреки дурному предчувствию хозяина, Гурский охотно сел за стол рядом со становым.

– А что ж, хозяин, сам у дверей топчешься, словно не мы в гости пришли, а ты? – Роман Сергеевич сразу определил намётанным глазом, что Семён – честный малый, который если и берет мзду с жителей, то не имеет наглости требовать большего. Как говорится, по Сеньке и шапка.

– Дак я… – смутился Игнатьев и торопливо присоединился к гостям.

На правах хозяина он протянул руку к штофу, но остановился на полдороге, вопросительно взглянул сперва на непосредственное своё начальство, потом на приезжего, словно испрашивая дозволения. Но и первый, и второй не возражали.

Гурский поднял стакан.

– За знакомство, – и выпил налитую жидкость.

Захрустели огурцами. Пристав провёл большим пальцем по усам.

– Вот что, Семён, наш гость прибыл из самого Петербурга и исключительно по твою душу.

Игнатьев стушевался и остался сидеть с полуоткрытым ртом и застывшей на пол пути рукою.

– Семён, – Гурский качнул головой и усмехнулся, – не по твою душу. Это Владислав Осипович шутить изволили. Но твоя помощь и впрямь требуется. Вот наш любезный пристав за годы службы изучил свой стан, а ты, видимо, волости, тебе порученные, исходил пешком не раз и не два – не только всех в лицо знаешь, но и поимённо.

– Что есть, то есть, – то ли от гордости за себя, то ли от проявленного к нему внимания зарделся урядник.

– Так вот ты и поведаешь нам о селе Покровском и его жителях.

Становой всё это время молчал, говорил петербургский гость.

– Всегда готов помочь. – Теперь Семён сидел как гимназист, слушающий учителя: руки на столе, вид – прямо-таки сама заинтересованность.

– Будь любезен отвечать честно, без утайки. Я приехал не в бирюльки играть, а получить правдивые сведения.

– Да нешто я… – начал Игнатьев, но Гурский поднял руку: мол, дай мне досказать, а уж потом…

– Скажи, из волостей, которые тебе поручены, девицы пропадали?

– В каком смысле – «пропадали»? – насторожился урядник.

– Скажем так, убегали с кавалерами?

– Не без этого, но всегда возвращаются – либо с позором, либо похвастать перед родственниками и односельчанами своим положением.

– Понятно. Спрошу иначе: были ли такие, которые уехали, и от них ни весточки не приходило?

Становой с интересом смотрел на гостя – тот ему таких вопросов не задавал.

– Так сразу сказать не могу. Не все выставляют такой позор напоказ.

– Но ты же хорошо знаешь волости. Должны ведь в таком случае какие-то слухи разноситься. Люди ж завистливые, особенно к соседям.

Урядник задумался, затем взглянул на Гурского.

– Скажите, кто у вас вызывает интерес?

– Если б я знал… – вздохнул Роман Сергеевич.

– Девица одна, – и он назвал приметы, общие для всех покойниц, найденных в Тихвине.

Игнатьев сделал скорбное лицо, словно с трудом выуживал из глубин памяти какие-то сведения.

– От двадцати до тридцати лет, говорите? – Урядник почесал лоб. – Н-да… но та с тёмными волосами…

– Прости, что ты сказал?

– Я говорю, из села Покровского бежала девица двадцати одного года, Анастасия Мыскина. По росту она подходит, но вот волосы имеет тёмного цвету, а не светлые, как вы описали. Грамоте и счёту обучена, воспитывалась при барском доме у…

– Ивана Сидоровича Петякина? – выказал осведомлённость Гурский.

– Да, – слегка удивился Игнатьев, но постарался не подать виду, – у Ивана Сидоровича. Его как дочери покинули, так он впал в сплошную меланхолию, вот и взял на воспитание бойкую девочку. Приставил к ней