Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

– Волосы… – Управляющий задумался, но тут же спохватился: – А вы на фотографической карточке сами увидите.

– Вы говорили, что Анастасия рисовала. Остались ли после неё картины или рисунки?

3

Вот кого первым не ожидал увидеть в своём кабинете, так это Пронина. Надзиратель 2-го участка славился не только мрачным настроением и некоторым тугодумством, но и неторопливостью решений. Теперь он сидел перед Гречёвым, но не смел положить ногу на ногу – то ли субординация не позволяла это сделать, то ли остатки армейской дисциплины.

– Андрей Иванович, у меня есть человек, – произнёс после пожелания здравия Иван Фёдорович.

– Какой такой человек? – не сразу сообразил исправник, занятый своими мыслями.

– О котором вы давеча говорили, – голос Пронина звучал невозмутимо, тихо, с басовитыми нотками.

– Что я говорил? – Гречёв не мог отойти от разговора с Шереметевским. Мало того, что к убитым девицам добавился труп купца Сидорова – оказалось, что и тот погиб от руки злодея.

– Андрей Иванович, вы же нам сказали, – надзиратель огляделся по сторонам и, наклонившись вперёд, понизил голос: – Нужен человечек, чтобы подсунуть его петербуржцам как убийцу.

– Ах, это, – припомнил исправник и с облегчением вздохнул. Его всё ещё беспокоила смерть Прова Сергеевича: вот сынок его узнает новые сведения и поднимет волну недовольства. Как же так? Местные власти даже не обратили никакого внимания на причину смерти. Попросту отписались и положили дело под сукно, чтобы не вести дознания. – Да-да, помню.

– Человечек у меня есть, – повторил Пронин, – но его надо подготовить.

– Это не проблема.

– Потом, после суда, он хочет исчезнуть с новым паспортом и некоторой суммой денег.

– И это решаемое дело, – исправник, казалось, не слушал надзирателя, а задумался о своём.

– Андрей Иванович, вы хотите с ним поговорить?

– Увольте, – скривился Гречёв. – О чём мне с ним разговаривать?

– О деле, Андрей Иванович. Ведь его надо подготовить к допросам господ из столицы. Они наверняка захотят пообщаться с убийцей, ведь ради него они сюда посланы?

– Хорошо, Иван Фёдорович. А что за человек?

– Кузьма Лебёдкин.

– Какой это Лебёдкин?

– Есть на моём участке такой, семь лет в тюрьме просидел.

– Не выдаст?

– Нет. Надёжный человек, хотя известен соседям как буян и пьяница. Но ради новых документов и денег готов сознаться во всём, даже в убийстве… Папы Римского или Александра Македонского.

4

Коцинг устал от переездов – то из деревни в село, то из села в деревню. Хорошо ещё, что сейчас не лето: пусть холодно и снег, но дороги подморожены и по ним можно катить на санях, не испытывая бока на прочность.

Первые две женщины совсем не походили на описанную госпожой Серовой Екатерину Матунину. Одна – мать четверых детей – из дому никуда не выезжала, только в соседний погост к тётке. Сама была уставшая и совсем некрасивая, волосы торчали, как у старой ведьмы. Новой одежды никогда не имела, а донашивала за сёстрами, которые ничем не отличались от младшей – такие же запуганные.

Екатерина сразу же от всего открестилась.

– Бог с вами, откуда мне знать? Не знаю я никого. Вы, барин, что-то путаете, не ездила я в Тихвин.

Действительно, староста подтвердил, что Матунины живут тихо-мирно, хотя бывает, что муж жену по огороду гоняет. Так, то за дело.

Второй Екатерины Коцинг в живых уже не застал – провели его к могиле. Долго мать крестилась, потом рассказала, что Катенька прошлой зимой пошла на речку по воду, да провалилась. Отогрели её, но потом… столько она, бедняжка, мучилась, да не сдюжила, горячка её и съела.

Третья Екатерина Матунина и статью, и красотой подходила под описание искомой девушки, которая приходила для заказа платьев в мастерскую Серовой. Но… чего-то в ней недоставало, и только спустя некоторое время Яков Яковлевич понял, чего именно.

«Яркости, – осенило Коцинга, – и уверенности в себе».

Не могла она разговаривать свысока с госпожой Серовой. Эта больше на роль просительницы годилась, чем барыни. Притом эта Екатерина в последний год никуда не отлучалась.

Отрицательный результат – тоже хорошее дело: не надо уклоняться по неверной тропке в сторону. Теперь можно сосредоточиться только на основной дороге и ещё некоторых тропинках, которые стоит проверить, хотя бы ради проформы.

– Тогда скажи-ка мне, Катенька, – Коцинг уже собрался уходить, но вспомнил, что одного из главных вопросов не задал, – кто из твоих знакомых мог представиться твоим именем и фамилией?

– Барин, почём я знаю? – глаза девушки округлились, словно два новых серебряных полтинника.

– Из деревни в последнее время кто-нибудь уезжал?

– Петька Тимофеев в город подался…

– Нет, – покачал головой Яков Яковлевич, – из особ женского пола и того же возраста, что и ты.

– Только одна.

– И кто?

– Верка Тимофеева.

– Сестра Петьки?

– Не, у нас полдеревни Тимофеевы, а другая половина Матуниными прозывается.

– Где она проживала?

– Барин, как выйдешь из ворот, так поверни направо. Их дом сразу увидишь, третий от нас.

Коцинг велел саням ехать за ним, а сам, утопая по щиколотку в снегу, пошёл к третьему дому. Покосившееся крыльцо, калитка в воротах открыта настежь, словно хозяева приглашали в гости.

Яков Яковлевич затарабанил в дверь, но ответом была тишина. Потом ему показалось, что изнутри кто-то отозвался.

«Показалось или нет?» – мелькнуло в голове, и петербургский чиновник толкнул дверь.

Та скрипнула – видно, петли не знали смазки.

– Хозяева, – крикнул Коцинг, – есть кто живой?

После улицы и сеней в жилом помещении показалось тепло, но это ощущение исчезло, когда петербургский гость остановился возле печи. Огонь едва теплился.

– День добрый, – сказал уже громче Яков Яковлевич, озираясь по сторонам.

Дом представлял собой пятистенок. Из второй комнаты послышался шум, и на пороге появился старик лет семидесяти, сгорбленный и с палкой в руке, на которую опирался.

– А ты кто? – спросил он вместо приветствия.

Коцинг окинул старика с ног до головы, словно прикидывая, стоит ли иметь дело с этим человеком.

– Полиция, – всё-таки ответил Яков Яковлевич.

– И чего тебе надо, любезный? – голос не соответствовал не только возрасту старика, но и всему его виду.

– Вопросы есть.

– Вопросы, – хмыкнул хозяин, – у кого их в жизни нет? – философски заметил он, и отчего-то блеснули старческие глаза. – Задавай, любезный, вопросы, а то не успеешь.

– Почему не успею? – удивился петербургский чиновник.

– Так помру я, и отвечать станет некому.

– Так ведь жив пока.

– Это кажется, что жив, а на самом деле осталась мне четвертинка с горбинкой, да поле с могилкой.

– Может быть, для начала присядем? – Коцинг указал на скамейку.

– Можно и присесть, – согласился старик.

Сели на разные скамьи, лицом друг к дружке.

– Господин хороший, что