Зеркала и отражения - Игорь Владимирович Москвин

учителей, даже гувернантку нанял, чтобы Анастасию в барышню превратить, и не скрывал, что лишит наследства единокровных детей, а этой оставит всё.

– Отчего такая щедрость?

– Поговаривали, что девочка – внебрачная его дочь. Вот когда грех скрывать уже не пристало, Елизавета понесла, то Иван Сидорович мужа ей сыскал в своём селе.

– Как это? У нас же крепость тридцать лет как отменена.

– Господин Гурский, тут дело не в крепости, а в деньгах. Иван Сидорович за матерью Анастасии хорошее приданое давал, вот Иван Мыскин и согласился. Правда, когда напивался, так ей всё и припоминал. Довёл до самоубийства.

– Ты упомянул, что девица сия бежала?

– Ну да. Иван Сидорович уж очень обеспокоен был, даже от этого происшествия слёг и несколько недель с постели не вставал. Наш доктор хотел уж из столицы докторов пригласить, но Петякин пошёл на поправку.

– То есть причиной болезни стала Анастасия?

– Именно она.

– Вернулась она, как блудная дочь?

– Увы, как уехала, так больше в наших краях не появлялась.

– Известно, с кем сбежала?

– Были только слухи, – урядник уклонился от прямого ответа, пряча глаза.

– Семён, – произнёс Роман Сергеевич даже не назидательно, а успокоительно, – я же приехал сюда не для того, чтобы выволочку тебе устраивать, тем более что у тебя есть непосредственный начальник, – Гурский взглянул на Владислава Осиповича. – Мне сведения нужны, которые помогут в текущем дознании. Так с кем?

– Когда я начал разбираться в этом деле, – заговорил тихим голосом Игнатьев, – по просьбе господина Петякина, то выяснил, что Анастасия имела переписку с неким господином Ивановым…

– Ивановым? – Распространённая фамилия на сей раз прозвучала совершенно по-новому, так что петербургский гость даже не скрывал своей радости.

– С Александром Александровичем Ивановым. Я переговорил с мальчишкой, который таскал письма от Анастасии к упомянутому мной господину и обратно. Письма всегда находились в заклеенных конвертах и без подписей.

– Сколько раз передавал парнишка письма, и с какой периодичностью?

– Я выяснил, что чуть ли не каждый день в течение трёх месяцев.

– Трёх месяцев? – изумился Гурский. – И никто не заметил никаких изменений в поведении барышни?

– Нет.

– Н-да, любопытно. А можно побеседовать с парнишкой, чтобы он описал незнакомца?

– К сожалению, нет. В июле месяце он утонул в речке.

– Утонул?! – удивлению Романа Сергеевича не было предела. Лоб его покрылся капельками пота. – И утонул, видимо, сразу же после побега барышни?

– Недели через две-три.

Даже становой, не очень сведущий в сыскном деле, не стерпел и произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Свидетеля убрали?

– В самую точку, Владислав Осипович.

– Но позвольте, господа, – чуть ли не оправдывающимся тоном сказал Игнатьев, – к нам приезжал доктор, он ничего не установил и дал заключение, что парнишка сам виноват. Неудачно нырнул с берега и ударился головой о камень на дне.

Пристав и петербургский гость мгновенно переглянулись с одной и той же мыслью: «Прохлопали убийство».

– Видимо, на голове наличествовала рана от тупого предмета – это как раз и мог быть обычный речной камень. А потом злодей какое-то время держал парнишку под водой, чтобы тот захлебнулся и затем всплыл в виде безмолвного трупа.

– Но я… но доктор… отчёт, акт вскрытия, – лепетал Игнатьев.

– Семён, тебя в сокрытии убийства никто не обвиняет. – Затем Гурский указал на Владислава Осиповича. – Вот и твой начальник тоже тебя не корит. У меня много других сведений, которые я связываю одной верёвочкой. А ты видел только мальчишку, что в жару пошёл купаться на речку. Ты же не связал утопленника с исчезновением барышни? Тебе даже в голову не могло такое прийти, так?

– Так.

– Теперь напряги, Семён, память и расскажи, как выглядел корреспондент Анастасии.

– Ну, я его не видел лично, а только по словам утопшего… – И тут же поправился: – Утопленного.

– Расскажи, что помнишь.

– Господин Гурский, времени прошло много, я уж и…

– Не прибедняйся, Семён, – встрял в разговор становой, – ты чуть ли не поимённо всех в волости знаешь, а тут… Тем паче что ты барышню искал, уж наверно, не один день?

– Так-то оно так, – согласился урядник, – но время…

– Давай говори, нечего тянуть кота за хвост.

– Утопленный мне рассказывал, что это был мужчина средних лет, довольно высокий, вершков девять-десять, лицо худое, вытянутое, щёки слегка впалые, усы такие щегольские – тонкой полоской, а глаза как будто рыбьи…

– Рыбьи?

– Да, парнишка так и сказал: рыбьи. Я сперва не понял, а потом сообразил, что глаза, видно, тусклые, блёклые, как у рыбы. И… морозные. Говорил, как взглянет, так словно холодом обдаст. Костюм у него обычный, аккуратный, без единой складочки или пятнышка, туфли из дорогой кожи – он их всегда тряпочкой протирал, чтобы ни пылинки не оставалось.

– Какие-нибудь приметы на лице были? Одежду можно поменять, а вот родинку или шрам не скроешь.

– Нет, не могу сказать. Вот только… – замялся Игнатьев.

– Раз уж начал, то продолжай.

– Не знаю, как у вас, в столицах, но у нас, если барин…

– Давай покороче, – поморщился Владислав Осипович.

– Этот барин носил всегда с собою трость, рукоять – голова дикого зверя, наподобие нашей рыси, пасть, парнишка говорил, горит красным, словно огонь под ладонью, а вот глаза сделаны из драгоценных камней и горят жёлтым, словно у бешеной собаки.

– Высокий, в тёмном… – нахмурился Гурский. – А волосы?

– Про волосы ничего сказать не могу. Парнишка говорил, что незнакомец всегда в шляпе был.

– Понятно. А как они с Анастасией могли познакомиться? Господин Петякин балы устраивает?

– Бывает, но не так часто, – теперь настала очередь ответов станового.

– Весной был?

– Да.

– И кто там присутствует?

– Все, кому приглашение Иван Сидорович пришлёт.

– То есть всегда разные люди?

– Нет, что вы. Наоборот, всегда одни и те же.

Семён хлопнул себя ладонью по лбу.

– А я, господин Гурский, не догадался. Анастасия и впрямь могла на этом бале с похитителем познакомиться! А я только сейчас… – и покачал головой, словно китайский болванчик.

– Можно будет у господина Петякина список гостей получить? Или этого высокого Иван Сидорович сам вспомнит?

– Даже не знаю, – признался Игнатьев, – Иван Сидорович сейчас тяжело болен, и вряд ли кого-нибудь примет.

– И ничего нельзя сделать?

– Ну, можно допросить слуг. Как знать, вдруг чего и вспомнят.

– Этому никто не помешает?

– У Ивана Сидоровича управляющим Игнатий Тимофеевич, человек не очень приятный в общении. И расскажет ли он что-либо, не знаю.

– Давайте не гадать, а попросту навестим этого самого Игнатия Тимофеевича, – сказал, поднимаясь со скамьи, Роман Сергеевич. – Вы составите мне компанию? – спросил он пристава не без умысла.

– Почему бы и нет? – поднялся вслед за петербургским гостем становой. –