Аромат апельсинов - Кэти Джордж

о людях, которые заботились о нем? Быть может, он раз за разом обдумывает, мог ли он где-то поступить иначе? В конце концов он засыпает. Его веки смыкаются, губы приоткрываются, а грудь поднимается и опадает, словно у воробушка. Одна из его маленьких ручек лежит на груди, и время от времени его пальцы дергаются или хватают воздух. Я невольно ожидаю, что он вскрикнет, но этого не происходит.

Мне почти хочется, чтобы он вскрикнул, чтобы я могла его утешить.

Сидя у камина, я размышляю о том, как мне помочь Оливеру. И как люди могут поступать так жестоко и подло с детьми? Как они могут после этого жить в мире с самими собой?

Около четырех, двигаясь тихо и осторожно, я расставляю чайную посуду и после этого бужу Билла.

Проснувшись, он не сразу приходит в себя. Сначала ловит меня, притягивает к себе и страстно целует.

– Билл, – бормочу я. – Здесь мальчик.

Только теперь Билл вспоминает об этом. Его лицо становится серьезным, а взгляд гаснет.

– Все будет хорошо, – шепчу я.

– Точно? – спрашивает он.

К тому времени, когда Оливер просыпается, Билл уже вовсю занят сборами. Я готовлю завтрак. На улице еще темно и дождь стучит в стекла, словно толпа желающих найти себе теплый приют. Я уже выглядывала за окно и видела небо, закрытое тучами цвета воронова крыла. Выглядело это зловеще, но я решила никому этого не говорить.

– Давай, поторопись, – ворчит Билл на мальчика, когда тот садится на матрасе. – Половина шестого! Живее, или останешься без завтрака.

Мальчик молча садится за стол, лишь бросив взгляд на меня, и я заставляю себя подмигнуть ему и погладить его по плечу, когда ставлю перед ним тарелку с тостом и кружку кофе.

Билл пьет кофе, не отрываясь от подготовки – рассовывая разные вещи по карманам пальто, висящего на спинке стула, и проверяя ящик с инструментами.

Пока он занят, я подхожу к столу и кладу перед Оливером кое-что, с чем не расставалась с тех пор, как покинула дом в Мейфэре. Кое-что, едва не прожегшее за это время дыру в моем кармане.

Глаза мальчика расширяются от удивления. Он смотрит то на эту вещь, то на меня, то снова на нее. Кажется, он ошеломлен от неожиданности.

– Апельсин, Оливер, – шепчу я. – Ты когда-нибудь ел апельсин?

Он качает головой.

Я кладу фрукт в его ладонь.

– Но как? – спрашивает он.

– А ты как думаешь?

Оливер снова бросает взгляд на меня, прикусывает губу и вонзает ноготь в кожуру. Воздух тут же наполняется ароматом апельсиновой кожицы. Даже Билл отрывается от своего занятия и принюхивается.

– Где ты его достала, Нэнс? – спрашивает он, но я в ответ только улыбаюсь.

– Давай, – говорю я Оливеру, когда вся кожура лежит кусочками на столе перед ним.

Ему не удалось снять всю кожуру одной длинной лентой, но он еще маленький, когда-нибудь научится.

– Вставь оба больших пальца в ямку сверху, – говорю я, склоняясь над ним и кладя руку на крошечное костлявое плечико, ощущая его тепло и хрупкость. – А потом осторожно разломи.

Оливер поднимает голову и смотрит на меня. У этого мальчика ангельское лицо.

Я понимаю, что он ждет ободрения, хочет совета, как лучше переносить превратности судьбы, желает научиться этому у меня – как будто я сама когда-то умела! И я улыбаюсь мальчику в ответ. Улыбаюсь так, словно мы с ним находимся далеко от этой грязной комнатушки и ему не надо никуда идти. Улыбаюсь так, словно он – мой собственный сын.

– Осторожно? – переспрашивает Оливер. – Словно это розовый бутон или что-то ценное?

– Именно, – киваю я.

Он делает, как я говорю. Делает, но сам при этом все время смотрит на меня, словно спрашивая: «Я правильно делаю?»

Разломив апельсин на две части, Оливер удивленно смотрит на половинки.

– Молодец, – говорю я. – Ни капельки сока зря не потерял.

– Что дальше, Нэнс? – спрашивает он.

Мне хочется сказать ему, что я не знаю, что я не умею предсказывать будущее и могу только надеяться, молиться и стараться поступать так, как будет лучше для него.

– Дальше еще сложнее, – говорю я, подходя поближе, чтобы показать Оливеру дольки, прижавшиеся друг к другу, словно младенцы. – Нужно большими пальцами очень осторожно их раздвинуть…

– Шевелитесь, вы двое, – ворчит Билл, подходя к нам. – У нас мало времени. Гляди, – говорит он, протягивая руку, хватает половину апельсина и, прежде чем я успеваю помешать, перекусывает ее пополам.

– Билл!

– Что? – По его подбородку стекает сок. – Вот. Открывай пошире!

Он заталкивает оставшуюся часть мне в рот. Посмотрев на Оливера, я вижу, что он поступил так же: затолкал в себя всю половинку целиком – наверное, боится, что Билл ее тоже отнимет.

На мгновение мы все умолкаем. Мы все в раю, пережевываем мякоть, смакуем сок и лопаем маленькие шарики солнечного света.

– Хорошо… – Билл, проглотив остатки мякоти, облизывает пальцы.

Я иду к ящику со своими вещами и нахожу для мальчика носовой платок. Сдержавшись, чтобы не захлопотать вокруг Оливера по-матерински, вытирая рот, я просто отдаю ему платок.

Билл в свою очередь протягивает ему большой плащ с капюшоном, который можно накинуть на плечи. Там, куда они направляются, будет холодно. Холодно, но за городом к ночи воздух наверняка будет свежий и чистый, земля – заиндевелая, а звезды – яркие. Я им почти завидую.

Билл объявляет, что он готов. Похлопав себя по боку, чтобы напомнить Оливеру о пистолете в кармане пальто, он крепко берет мальчика за руку, но тут же снова отпускает.

– Липко! – с отвращением произносит он. – Дай полотенце, любовь моя.

Оливер безмолвно вытирает пальцы поданным полотенцем и возвращает его мне, а потом сам берет Билла за руку.

– Нэнс… – кивает мне Билл, непривычный к сентиментальным расставаниям, и они идут к двери.

Я резко отворачиваюсь, пока ребенок не увидел мои глаза, и тяжело опускаюсь на стул перед камином. Мне невыносимо на это смотреть. Мне невыносимо видеть, как мальчик уходит из моей жизни.

Глава 22

Билл и Оливер не выходят у меня из головы.

Как все у них сложится?

Вот они выходят из дома навстречу безрадостному утру, пронизывающему ветру и проливному дождю. Наверное, Оливер крепко держится за руку Билла. Дождь шел всю ночь, и на дороге разлились огромные лужи. На востоке едва пробиваются первые проблески наступающего дня, ставни на окнах обшарпанных домов закрыты наглухо, на пустых улицах тихо, и лишь эхо разносит звук шагов Билла и мальчика.

Потом, к тому времени, когда они выходят на Бетнол-Грин-роуд, занимается