Аромат апельсинов - Кэти Джордж

рассвет – словно кот выгибает спину. Газовые фонари на улицах к этому часу почти все погасили, и немногочисленные телеги медленно тянутся в сторону рынков. Трактиры уже открыты, город просыпается. Начинают попадаться группы фабричных рабочих, а вскоре улицу заполняют мужчины и женщины с рыбными корзинами на головах, ослики, запряженные в повозки с овощами, телеги с мясными тушами, молочницы с ведрами – обычная утренняя суета.

Вскоре они приближаются к центру города с его шумом и многолюдьем, потом сворачивают с Сан-стрит на Краун-стрит, переходят через Финсбери-сквер и дальше по Чизвелл-стрит идут через Барбикан и по Лонг-лейн, потом к Смитфилду с его толчеей и острыми запахами. Где по щиколотку грязь и отбросы, от нестерпимо воняющего скота поднимается густой пар, где загоны полны кричащих и блеющих овец, а к столбам возле сточных канав привязаны коровы и быки в три или четыре ряда… три или четыре… три или…

Глаза закрываются, и я наконец засыпаю.

Когда я, вздрогнув, просыпаюсь, уже миновал полдень. Я это знаю, потому что разбудил меня звон колоколов Святого Павла. Его донес до меня ветер.

* * *

Пол, выложенный черной и белой плиткой, кажется бесконечным и чарующим, по нему хочется идти и идти вперед, но я проскальзываю к скамье в дальней части собора и сижу тихо.

Собор Святого Павла очень богато украшен, и я безумно боюсь пройти вглубь него. По собору блуждают лишь мои глаза, всегда обращенные вверх, к небу. Мраморные стены возвышаются над моей головой, и от взгляда на них голова кружится так, будто вот-вот свалится с плеч и укатится между скамьями.

Фейги рассказывал мне, что купол собора – один из самых больших и высоких в мире. Мне бы очень хотелось стоять под ним, купаясь в священном свете, струящемся вниз, но едва ли мне доведется оказаться так близко к алтарю. Я здесь всего во второй раз. Понадобились годы, чтобы набраться храбрости. Поэтому я остаюсь на месте, словно приросла к деревянной скамье.

Через некоторое время, когда я уже успела поразмышлять о самых разных вещах: о Билле и мальчике, идущих в Чертси, об их утомительной прогулке по грязным улицам и о том, выполнит ли Оливер то, что ему скажут, потому что от этого зависит его жизнь, мне вдруг приходят в голову события вчерашнего вечера, когда вернулась домой после вылазки в Мейфэр. Щеки заливаются румянцем от волнения, а на лице расцветает улыбка при мысли о подробностях моей выходки с возвращением бамбино.

– Боже милостивый, прошу тебя, прости Билла, мистера Сайкса, ибо не ведает он, что творит. Прости его пожалуйста, Господи, – шепчу я.

Я невольно касаюсь шеи. Она все еще болит. На ней все еще красуется багровый синяк, который я показывала Оливеру. Этот синяк оставил сапог Билла.

– Ты где была, потаскуха? – зарычал он, когда я вошла. – Я знаю, что ты была с кем-то, потому что у тебя опять дурацкая улыбка во всю рожу. Говори, или будет хуже!

– Билл, – прохрипела я. – Я не могу тебе сказать.

Ну, я и в самом деле не могла.

– Думаешь, мне не плевать? – рявкнул он, повалив меня на пол и поставив ногу мне на горло.

Он неловко подпрыгнул на другой ноге, чтобы пододвинуться поближе и заглянуть мне в лицо, при этом нажав на горло еще сильнее. Наверное, я побагровела. Помню, что вцепилась рукой в его сапог. Как хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, когда он ослабил давление.

– Перестань, – умудрилась выговорить я.

Тогда он позволил мне сесть. Но допрос на этом не прекратился. Билл навис надо мной в ожидании объяснений.

– Что такое? – прохрипела я. – Девушка даже в парке погулять не может, чтобы не отчитываться за каждый шаг?

– В парке погулять? – недоверчиво переспросил он.

– Знаешь, Билл… – рискнула я. – Может, я тебе это возмещу? Перед тем как пойти за мальчиком. Вы с Оливером завтра уйдете на дело и все такое, и, возможно, пройдет немало времени, может, неделя, пока…

– Хм… Мне нравится, – ухмыльнулся Билл.

Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, словно пару минут назад и не поставил сапог мне на горло.

В этом он весь. Серединка на половинку. То он с мрачным видом размышляет о том, чтобы убить меня, то игрив, словно дитя.

А он был настроен игриво, надо сказать. Во всяком случае, поначалу. Но потом что-то, я не могу понять, что именно, изменилось. Он начал плакать, рыдать, стоило нам приступить к делу, и это его буквально подкосило. В конце концов он повалился на меня и глубоко уснул. Я осторожно выбралась из-под него и собралась идти за Оливером…

Я очнулась от воспоминаний. Скамья теперь стала казаться мне слишком жесткой, и я перестала думать о Билле и Оливере. Я ничего не могу для них сделать. Они вне досягаемости. Господь упорно отказывается дать мне знак, и я не могу ничего с этим поделать.

Встав, я кланяюсь и выхожу из собора.

Глава 23

Я иду мимо «Калек» по пути к Фейгину, чтобы узнать, нет ли у него для меня работы, и тут кто-то окликает меня.

– Нэнси, девочка моя!

Оборачиваясь, я вижу на пороге Фейгина.

– А я как раз тебя выглядываю, дорогая моя, – говорит он, выходя на улицу при моем приближении. – Где ты была?

– В церкви, – коротко отвечаю я, и старый козел замолкает.

Он протягивает мне листок бумаги.

– Тот клиент, с которым ты раньше виделась, мистер Руфус… Тут записка от него. Он хочет снова с тобой увидеться. Ты не возражаешь пойти без Билла?

Я прикидываюсь безразличной.

– Не возражаю.

– Он ведь хорошо с тобой обращался, Нэнс?

– Просто прекрасно.

Дрожащей рукой я тянусь за запиской. Открывать ее при Фейгине я не рискую.

– А где Барни?

Фейгин чуть склоняет голову.

– Возле дома в Чертси, – шепчет он. – Вместе с Тоби Крэкитом ждет Билла и мальчика.

– Понятно, – отвечаю я.

– Хорошо, дорогая моя, – говорит он, складывая вместе сухие костлявые ладони. – Тебе лучше поспешить. Значит, я жду тебя утром.

Он возвращается в трактир, а я спешу домой, чтобы привести себя в порядок и забрать пессарий, потому что никогда не знаешь, когда он может пригодиться, и по пути разворачиваю записку… Увы!

Она написана витиеватым рукописным курсивом! Две строчки. Я не могу различить ни дня недели, ни цифр, указывающих время. Я не понимаю ни слова.

И все равно решаю пойти. Хотя не знаю, в какой из домов мне лучше направиться. В конце концов решаю, что будет неправильным заявляться в Мейфэр в моем тряпье, поэтому я отправляюсь