Кровный омут - Наталия Лирон

– Она на двух работах крутится, – мама покачала головой, – брата надо поднимать, отец-то спился совсем, вот и приходит редко. И на свою жизнь ей время тратить некогда.

Да уж… Тонька тоже, наверное, наплела ей с три короба, чтобы не рассказывать о том, что она давно уже живет в Новосибирске. Две работы, брат… Хотя, скорее всего, про «брата» – это уже мамина отсебятина.

– Мам, как тебе здесь? – Я попробовала перевести разговор. – Тебя никто не обижает? Как кормят? Где ты живешь? Что ты делаешь целыми днями?

Она закусила щеку и привычно ее пожевала, задумавшись:

– Так, а что… нормально кормят, еда как в детском саду – пюре с подливой и компот. Палата на двоих, соседка… нормальная, дура только. В общем, жаловаться не на что. Лишь бы в сад погулять пускали. Жду вот весны – уже скоро, еще пара месяцев, и холоду конец. Телик тут есть, можно со старперами в нарды поиграть, я научилась, так что все хорошо.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, к нам заглянула медсестра – показались бирюзовый костюмчик и любопытные глазки.

– Все в порядке?

– Да, – обернулась я.

– Лучше уже заканчивать, – медсестра Ирина постучала по наручным часикам.

– Хорошо, – я кивнула и повернулась к маме, – строго у вас тут. Почти как в тюрьме.

– Закрытое отделение, – она неопределенно пожала плечами. – Ну а что ты хочешь!

Я вспомнила, что в монастыре было примерно так же – посетителей впускали далеко не всех, только с благословения матушки и ненадолго, но там ассоциаций с тюрьмой совсем не возникало.

– Мам, – я взяла ее за руку, лежавшую на столе, – что тебе принести в следующий раз? Может, что-то вкусного хочешь? Или книгу?

Рука была безвольная и вялая, с обкусанными ногтями. Мама, стесняясь, высвободилась и положила ладонь к себе на колени.

– Может, тех пирожных вкусных, – она подняла глаза, – помнишь на углу булочную? Такие трубочки хрустящие с белым кремом внутри там были. Когда Женек из школы ходил, я просила его купить, помнишь? Упокой господи душу его.

Боль натянутой струной отозвалась внутри, но губы сами растянулись в радостной улыбке – она вспомнила.

– Да-да, мамочка, я помню, трубочки с белковым кремом. Я куплю, я обязательно куплю.

В дверь постучали более настойчиво.

– Мне пора, мам. Ты… не сердись, не обижайся на меня, ладно?

– А, – она махнула рукой, тяжело поднимаясь из-за стола, – кто ж на тебя обижаться-то будет. Ты только брата с сестрой не бросай.

Я выдохнула, снова стало грустно:

– Не буду, мам, обещаю тебе.

– И ладно. И заглядывай хоть иногда.

– Хорошо, – я открыла дверь, пропуская ее вперед.

Нас тут же встретила Ирина, которая посмотрела на маму:

– Ну как вы пообщались, Анастасия Владимировна? Все хорошо? Не тревожно? Не подколоть?

– Нет-нет, – мама улыбнулась медсестре, – все хорошо, не беспокойся, деточка.

– Ну, тогда пойдемте в палату, – девушка взяла маму под руку, – скоро уже обед.

– Пока, – я помахала ей, – в следующий раз трубочки привезу.

– Пока, – вяло ответила она и отвернулась, позволив медсестре себя увести.

Электричка в обратную сторону тащилась еле-еле, подолгу останавливаясь на каждой станции, и мне казалось, что вместе с ней и время становится таким же клейким, вязким, постоянно делая ненужные остановки.

«Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших»[6].

Когда от собственной мамы осталась только тусклая оболочка, можно обратиться к Иисусовой. Дева Мария Пречистая всегда добра, милостива и рада тебе. С ней куда проще, чем со своей.

Глава 13

Десять лет назад

– Я тебя ненавижу! Просто не-на-ви-жу! – Она кричала в трубку.

– Ну погоди, пожалуйста… Тоня… послушай же. У меня телефон разбился, честно. Я упала в обморок возле храма. – Я звонила ей уже не в первый раз и говорила почти одно и то же.

– Эти еще… придурки христианские, таскаются сюда смотреть, жива я или сдохла. Скажи своему преподобному, чтобы прекратил немедленно, а то я в следующий раз их в ментовку сдам, слышишь? – В ее голосе слышалась искрящаяся ярость.

– Хорошо, я скажу, Тонь… Тоня…

– Что ты там делаешь? – перебила она. – Монастырь? Сонь, серьезно? Вот на полном серьезе – монастырь? Или ты, как мамаша, совсем чокнулась? – Она не стеснялась в выражениях.

– Здесь совсем не так, как дома, здесь легче. – Я разговаривала по общему мобильному телефону. – Ты тоже приезжай, вдвоем нам будет еще легче и лучше. Здесь очень доброжелательные люди.

– Бред, – перебила она меня, – как быстро тебе промыли-то мозги, а!

– Тонь, не надо так…

– Любовник твой звонил, – резко перевела тему она.

– Кто?! – Я не поняла, о чем она говорит.

– Рамарь Сергей, помнишь такого? Ты с ним шашни крутила, пока муж твой ненаглядный в московской командировке был. Что, забыла уже, святая София?

– Прекрати ерничать, – начала я сердиться.

– Другого ты не заслуживаешь, – не сбавляла она оборотов. – Так вот, звонил, спрашивал, чем помочь. Я ему написала название твоей богадельни, просила съездить мозги тебе на место вставить.

– Тоня, все не так, все совсем не так. Мне жаль, что… – Я понимала: оправдываться глупо, но не могла не говорить. – Прости меня, сестренка.

– Сестренка?! – Гнев выплеснулся наружу. – Да иди ты хрен, сес-трен-ка, – передразнила она, – все, отбой, боженьке привет передавай. И не звони мне больше – ни слышать, ни видеть тебя не хочу.

– А…

Она бросила трубку. Я хотела перезвонить, но потом передумала – что толку? Пусть хоть немного остынет.

Я вернулась обратно в административный корпус.

– Как твои дела, Софья? – из своего кабинета вышла матушка Агафия.

Она была высокая, статная, затянутая в черные одежды. Треугольник белого лица. Высокий клобук на голове. Наверное, в молодости она была красивой – выразительные карие глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрят всегда с теплом, лаской. Как ей это удается? Сколько ей лет? Шестьдесят? Нет, наверное, меньше.

– Спасибо, уже лучше. Тут у вас так тихо, спокойно. И все время что-то делать приходится, это очень помогает, отвлекает. Можно я еще немного поживу?

– Конечно, дорогая, – улыбнулась матушка, – не тяжко тебе с нашим монастырским режимом? Не голодно?

– Гм… нет, знаете, даже хорошо. Иногда правда сладкого чего-нибудь хочется, – улыбнулась я ей в ответ.

– Это со многими так, – она кивнула, – скажи благочинной, что я даю благословление, чтобы тебе можно было взять больше варенья. И хлеба бери вдоволь. Трудишься ты исправно. Молиться получается?

– Пока не очень, – я была с ней откровенна.

– Ну ничего, ничего, – матушка положила мне руку