Стёртый - Роман Никитин

Дмитрий Сабуров.

Левитан не узнал его лишь из-за растительности на лице. Потому что он столько раз рассматривал его фотографии, что мог бы опознать это лицо под любым гримом, хоть под слоем грязи. Но — не в облике косматого безумца.

А ещё изменилось всё остальное. Осанка. Взгляд. Посадка головы. Человек на фотографиях был собран, подтянут, уверен в себе. Этот — сломан. Словно разобран на составные части и кое-как склеен заново, но не по прежней инструкции.

— Вы ошибаетесь, — тихо произнёс Левитан, потому что кричать больше не имело смысла. — Я не Виктор Ланской. Моё имя — Игорь. Игорь Левитан.

Сабуров замер. Улыбка сползла с его лица. Он смотрел на Левитана ещё несколько секунд, затем вдруг кивнул — резко, дёргано.

— Да. Конечно. Ты не он.

Левитан выдохнул.

— Ты — не он, — повторил Сабуров. — Но он в тебе. Видишь, вот, в чём тут момент.

Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Левитан остался в темноте. Сердце колотилось где-то у горла. Он понял три вещи.

Первое: его похитил Дмитрий Сабуров. Тот, кого он разыскивал три месяца.

Второе: Сабуров безумен. Не просто эксцентричен, не просто «со странностями» — болен.

И третье: Сабуров почему-то принимает его за Ланского. Не всё время — в моменты просветления он что-то соображает. Но потом снова соскальзывает. И неизвестно, какая из этих фаз опаснее.

Левитан упал на матрас, снова откинулся на холодную стену и уставился в потолок, по которому до сих пор метались тени от фонаря, оставленного Сабуровым на крюке. Ну, хоть за это спасибо…

Он не знал, сколько времени пройдёт до следующего визита. Не знал, принесёт ли Сабуров еду или оставит умирать. Не знал, ищет ли его кто-нибудь. Но он знал, что должен продержаться.

Потому что хоть и не он обнаружил Сабурова, а Сабуров — его, дело было сделано. Работа выполнена. Осталось продержаться. Найти способ подать о себе весть, если не удастся сбежать. Хоть как-нибудь… Держаться. Сколько угодно — но выдержать.

Капли били метрономом. Левитан считал удары, глядя на фонарь. Кап. Раз, два, три, четыре…

3

На этот раз он проснулся от холода. Самого настоящего — не выдуманного и не от слабости. Просто у него окоченели ноги: в помещении сделалось по-настоящему мёрзло. Холод поднимался от пола, вытесняя остатки терпимого воздуха. Левитан подумал, что сейчас, наверное, ночь или раннее утро.

Фонарь на крюке погас — то ли села батарея, то ли кто-то выключил, то ли фонарь вообще унесли. Темнота снова стояла кромешная.

Он не знал, сколько времени прошло, потому что уснул. Капель продолжала свой бесконечный отсчёт, но теперь уже бесполезно — начало счёта забылось. Генератор за стеной то гудел, то замолкал, и в минуты тишины Левитан слышал собственное дыхание — уже сбивающееся на лёгкий хрип. Переохлаждение давало знать.

Он уже не мог — точнее, не мог себя заставить — двигаться и пытался хотя бы думать. О Бельском, который, возможно, уже поднял тревогу. О Храпове, у которого своих проблем хватает. О том, что его похищение из мансарды, быть может, даже не обнаружили. Но мысли текли вяло, перебиваемые голодом, холодом и монотонной капелью.

Когда за дверью послышались шаги, ему было уже всё равно. Но шаги на этот раз звучали иначе: не шаркающие, не рваные, ровные. Уверенные. Можно сказать — почти спокойные.

Замок ожидаемо лязгнул, и дверь впустила к Левитану свет из коридора — широкий прямоугольник.

На пороге стоял Сабуров. И это был другой Сабуров.

Левитан уже настолько отупел от холода и неподвижности, что не сразу понял, в чём разница. Потом разглядел: Сабуров побрился. Не идеально — на скуле темнел порез, а под челюстью остался островок щетины, — но лицо теперь было видно полностью. Да, постаревшее, осунувшееся, но — его лицо.

Одежда тоже преобразилась. Та же дорогая рубашка на этот раз застёгнута правильно. Пончо исчезло. Вместо него — пиджак, слегка помятый, но сидящий ещё прилично. В одной руке Сабуров держал большой бумажный пакет и какую-то папку, в другой — термос.

— Доброе утро, — сказал он и шагнул внутрь.

Левитан промолчал. Он не знал в точности, какое сейчас время суток, но всё-таки обрадовался, что угадал насчёт утра.

Сабуров поставил пакет на пол у матраса, пристроил термос рядом и, не спрашивая разрешения, сел на стул — в прошлый раз его здесь не было. Пристроил папку на колени и положил на неё руки.

— Простите за способ доставки, — произнёс он. — Иначе не получалось. Вы, наверное, голодны.

Левитан смотрел на мужчину, не зная, что ответить. Он даже не понимал, о какой доставке речь. Сабуров тем временем наклонился и извлёк из пакета пластиковый контейнер, открыл — внутри оказалось что-то похожее на ресторанное ризотто. Затем из пакета появились хлеб, завёрнутый в фольгу, плитка шоколада. Под конец — два яблока.

— Вода горячая, — сказал он, кивая на термос. — Чай. Я не знал, какой вы предпочитаете, взял чёрный. Сахара нет, извините.

Он говорил спокойно, ровно, и именно это пугало Левитана больше всего. Крик, истерика, «ты вернулся, Витя!» — к этому он уже был готов. Но человек, который приносит ризотто и извиняется за способ доставки чего-то?

— Ах да, — спохватился Сабуров. — Руки. Вам, наверное, неудобно.

Он подошёл и ослабил хомут на запястьях Левитана — не снял совсем, но теперь кистями можно было двигать. Левитан потёр затёкшие пальцы.

— Ешьте, — сказал Сабуров. — Потом поговорим.

Левитан несколько раз активно сжал и разжал кулаки, добиваясь, чтобы вернулась чувствительность. И тут же, не дожидаясь этого, взялся за ложку — как мог. Держал её неправильно, словно маленький ребёнок, и ел, ел, ел, будто это была его последняя трапеза. Возможно, так оно и было.

Сабуров сидел напротив и смотрел. Не как тюремщик — как хозяин, принимающий гостя. В этом было что-то чудовищное — чудовищное именно своей обыденностью. Левитан вспомнил, как в детстве болел ангиной и мать сидела у его кровати, пока он ел бульон. Вот здесь и сейчас — та же поза. Тот же наклон головы. То же внимание к движениям.

Когда контейнер опустел, Сабуров его забрал, аккуратно закрыл и убрал обратно в пакет. Потом сам налил чай в пластиковый стаканчик. Левитан взял его обеими руками, наслаждаясь теплом. Сабуров обманул — чай был не горячим, а тёплым. Или руки Левитана уже почти не ощущали жара.

— Я много думал, — начал Сабуров, — о том, как должен выглядеть этот разговор.