Стёртый - Роман Никитин

— Понимаете, — продолжал он, — я давно знал, что этот момент настанет. Не поверите — готовился. Только понятия не имел, в какой форме это произойдёт. Лишь знал, что это будет… сложно.

Он чуть улыбнулся — слабо, одной половиной рта, как при лицевом параличе.

— Вы очень на него похожи, — сказал он. — На Виктора. Не лицом. Хотя и лицом тоже. Но больше — вот этим. — Движением головы он очертил Левитана целиком. — Как вы молчите. Как держите ложку. Как не задаёте лишних вопросов, когда ситуация не позволяет. Виктор был таким же.

Левитан наконец отпил чаю — горячий, но терпимо, и крепкий. И без сахара. Удивительно, но именно такой он и любил.

— Вы же понимаете, кто я на самом деле, — сказал он.

Сабуров кивнул.

— Да. Я наводил справки. Левитан Игорь Ааронович. Цифровой детектив. Консультант. Довольно успешный. Ищете меня.

Он говорил так, будто речь шла о погоде.

— Но это не отменяет того факта, — продолжил он, — что вы — это Виктор. Не в буквальном смысле, конечно. В буквальном смысле я понимаю, что Виктор Ланской мёртв. Я это знаю. Но есть вещи, которые выше буквального смысла.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. Жест был настолько нормальным, домашним, настолько не вязавшимся с обстановкой, что Левитану стало не по себе.

— Есть вещи, которые нельзя объяснить рационально, — сказал Сабуров. — Они есть. Например, возвращения. Нет, не те, о которых снимают фильмы. Настоящие. Человек уходит — и возвращается. Не обязательно в том же теле. Возвращается его суть. Его задача. Его… незавершённое.

Он посмотрел на Левитана — и в его взгляде не было ни угрозы, ни безумия. Только усталость. И странная, почти робкая надежда.

— Видите, я не сказал «душа». Потому что атеист. Но не агностик. И не фанатик. Я знаю, что вы — Игорь Левитан. И да, я уважаю вашу личность, но… я абсолютно уверен, что внутри вас, где-то там, сидит Виктор и смотрит на меня вашими глазами.

— И что? — спросил Левитан, сделав ещё один глоток. Небольшой. Он предполагал, что, пока чай не кончится, разговор будет продолжаться, и потому не торопился.

— Я хочу поговорить с ним, — ответил Сабуров. — С Виктором.

Левитан поставил едва начатый стаканчик на пол. Руки уже ощутимо дрожали, а кое-где даже начинало покалывать.

— Предположим, — осторожно сказал он, — что вы правы. Что Виктор Ланской каким-то образом присутствует в этой комнате. Что вы от него хотите?

Сабуров молчал долго. Очень долго. Потом наклонился вперёд и заговорил — тихо, почти шёпотом.

— Я хочу договориться.

— О чём?

— О пересмотре условий.

Левитан ничего не понял, но не выдал этого и просто ждал продолжения.

— Понимаете, — сказал Сабуров, и его голос впервые за всё время дрогнул, — мы тогда, на катере, заключили итоговое соглашение. Мировую. Раз уже не могли дальше работать вместе, решили разойтись. Он забирал свою долю, я — свою. Всё было решено. Ударили по рукам. А потом…

Он замолчал и провёл ладонью по лицу. Не картинно, а искренне — ему было тяжело вспоминать то, о чём он собирался сказать.

— А потом он упал в воду. И соглашение осталось незавершённым.

Сабуров умолк. Левитан не открывал рта и даже затаил дыхание. В комнате повисла тишина. Даже капель, казалось, затихла.

— Я не убивал его, — сказал Сабуров. — Да вы и сами должны знать. Виктор подтвердит — я не сталкивал его за борт. Он сам. Был пьян… мы оба были пьяны. Он просто оступился и… Я мог бы спасти. Мог бы, наверное. Кинуть круг. Но не кинул.

Левитан вспомнил, что дышать всё-таки надо. Тяжело и медленно наполнил уже постанывающие лёгкие воздухом, глянул на своего тюремщика.

Сабуров смотрел в пол.

— Это хуже, чем убить, — проговорил он тихо, но ровно. — Убить — это действие. А не спасти — нет. Это решение, которое ты принял в секунду. Лёгкое. Потому что не надо ничего делать. Надо… не делать. Не делать легко, но потом…

Он поднял взгляд — абсолютно трезвый взгляд разумного человека.

— Потом это решение отравляет каждую секунду твоей жизни. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только ждать и надеяться. Надеяться и ждать.

— Чего? — не понял Левитан.

Сабуров усмехнулся, словно ему приходилось повторять очевидное подростку.

— Возвращения, — сказал он. — Я ждал, что он вернётся. И вот он вернулся. В вас.

Только теперь, услышав несусветную дурь, произнесённую с абсолютно честным видом, Левитан наконец понял, что спорить бесполезно. Человек, сидящий перед ним, был безумен — но не в клиническом смысле, по крайней мере не сейчас.

Он был пленником собственной вины. Тюремщиком не только Левитана, но и своей души. И построил сложную, почти богословскую систему оправданий и ожиданий.

И что совсем страшно — эта система была внешне непротиворечивой, имела свои правила, логику, процедуры. Сабуров очень долго держал себя в списке своих же врагов, в камере-одиночке. И за это время выстроил целую крепость оправдания.

— Хорошо, — сказал Левитан. — Допустим. Чего вы хотите?

Сабуров некоторое время смотрел не двигаясь, но всё-таки оживился. Снова наклонился вперёд, теперь уже с видом человека, переходящего к деловой части.

— Я хочу пересмотреть условия, Виктор. То соглашение, на катере, было неокончательным. Мы с тобой не успели его оформить. А сейчас — можем.

Он отстранился и переложил лежащую на коленях папку — тонкую, кожаную, явно дорогую — на край матраса.

— Здесь всё, — сказал он. — Твоя доля. Технологии. Патенты. Расчёты. Доступы. Я восстановил всё, что обещал передать. И даже больше. За эти годы «Нимб» рос и развивался, и прошлые активы — жалкая часть того, во что они превратились сегодня.

Он открыл папку, и Левитан увидел бумаги — настоящие, с печатями, с подписями, с нотариальными штампами. Это не было бредовой фантазией сумасшедшего. Это было подготовлено. Заранее. Давно.

— Вы понимаете, — медленно произнёс Левитан, — что все эти документы не имеют силы? Если Виктор Ланской признан умершим, то я не могу…

— Знаю! — перебил Сабуров, впервые за разговор подняв голос. — Я всё знаю. Это не про юридическую силу. Это — про акт. Про жест, понимаете? Это про то, чтобы соглашение наконец состоялось.

Он смотрел на Левитана с отчаянной, почти детской по накалу, но совсем не детской по наивности надеждой.

— Примете? — спросил он. — Я не к вам сейчас обращаюсь, не к Левитану. К тому, кто внутри.

Левитан медлил. Он понимал, что любой ответ — «да» или «нет» —