Мы сотрем ваше прошлое - Анита Гамильтон

ожидании уточнений и не проявил той мучительной утренней осторожности, которая так ее раздражала. Его ладонь переместилась выше по спине, Люси прижалась ближе, и танец закончился примерно в тот момент, когда оба перестали делать вид, что еще слышат музыку.

Она первой отстранилась, но только затем, чтобы посмотреть на него.

Белая рубашка. Расстегнутый воротник. То самое выражение лица, которое Генри обычно прятал за своей невозмутимостью и которое Люси с каждым бокалом хотелось видеть все сильнее.

— Что? — тихо спросил он.

— Думаю.

— Обычно это заканчивается для меня финансовыми потерями.

— На этот раз может повезти.

Люси развязала пояс. Халат соскользнул с плеч и остался на ковре, а Генри просто смотрел на нее, не пытаясь спрятать взгляд за привычной иронией или сделать вид, будто происходящее требует еще одного обсуждения.

— Даже не начинай, — предупредила Люси, заметив движение его губ. — Я достаточно трезвая, чтобы прекрасно понимать, чего хочу, и достаточно пьяная, чтобы не выслушивать еще одну речь о твоем чудовищном уважении к моим границам. Мы все обсудили утром, Генри, причем настолько подробно, что при желании могли заверить стенограмму у нотариуса. Если после этого ты опять остановишься в полуметре и будешь ждать письменного разрешения, я решу, что проблема уже не во мне, а в каком-то особенно тяжелом британском воспитании.

— Уверяю вас, любовь моя, воспитание в настоящий момент является наименьшей из моих проблем.

Люси даже не сразу поняла, как оказалась прижата спиной к стене. Только что Генри еще держал бокал, музыка играла где-то за спиной, а теперь стекло тихо звякнуло о ближайший стол, его ладонь оказалась у нее на затылке, пальцы запутались в волосах, и от всей той безупречной британской выдержки, которую она терпела последние две недели, не осталось почти ничего.

Теперь Генри не отступал, и Люси это нравилось.

Она запустила пальцы ему в волосы и потянула сильнее, чем собиралась, почувствовав, как его рука на затылке сжалась в ответ и заставила ее запрокинуть голову. От этого движения по коже пробежала горячая волна, вино окончательно перестало казаться главной причиной легкого головокружения, а когда Генри снова наклонился к ней, Люси поймала его нижнюю губу зубами и укусила достаточно сильно, чтобы он все-таки остановился.

— Если я правильно понимаю новую систему правил, — произнес он, проведя большим пальцем по губе и обнаружив на нем крошечный след крови, — кусаться вам разрешено без предварительного согласования, а мне при этом следует проявлять инициативу, не распоряжаться вами и каким-то образом угадывать момент, когда английская гувернантка должна превратиться обратно в человека, с которым вы добровольно прилетели в Париж. Признаюсь, контракт был значительно проще.

Люси рассмеялась, все еще удерживая его за воротник.

— Именно поэтому я его расторгла. Как выяснилось, мне гораздо больше нравится версия Генри Сноу, которая нарушает правила. Только не увлекайся, у тебя исторически очень плохое чувство меры.

Ответить он не успел, потому что Люси снова притянула его к себе, а через несколько минут обнаружила еще одну проблему, значительно более насущную, чем качество британского воспитания: рубашка мешала. Она взялась за ткань обеими руками, первая пуговица выдержала, вторая тоже, зато третья отлетела куда-то в гостиную, и Генри рассмеялся, даже не пытаясь выяснить масштаб очередного ущерба, а затем оторвался от ее губ и посмотрел вниз.

— Опять?

— Не покупай Бриони.

Генри посмотрел на собственную рубашку, потом на Люси, и выражение его лица заставило ее рассмеяться раньше, чем она успела придумать очередную гадость.

Смеялась она недолго.

Он поймал ее за волосы — не больно, но достаточно крепко, чтобы запрокинуть голову, — и поцелуй переместился к шее. Люси перестала смеяться примерно на втором укусе.

— Сноу.

— Да, любовь моя?

Этот безупречно вежливый голос в данных обстоятельствах был совершенно невыносим.

— Я тебя ненавижу.

— Мы оба знаем, что это утверждение сегодня окончательно утратило доказательную базу.

До кровати они добрались не сразу и совершенно точно не по прямой. Музыка продолжала играть в гостиной, дверь спальни несколько раз оказалась значительно полезнее своего прямого назначения, а одежда Генри оставалась где придется, причем профессиональная часть сознания Люси еще некоторое время пыталась фиксировать местоположение вещей, прежде чем окончательно признала смену приоритетов. Они целовались до боли в губах, кусались, цеплялись друг за друга и время от времени начинали смеяться, когда очередная попытка двигаться куда-либо заканчивалась столкновением с мебелью, но никто уже не пытался вернуть происходящему хотя бы подобие порядка.

Кровать пережила их появление значительно лучше двери.

Дальше время перестало иметь какое-либо практическое значение.

Его средний палец скользнул по влажным складкам, собирая смазку, другой рукой он поднял ее подбородок.

— Смотри на меня, — приказал он тихо, и его палец медленно вошел в нее.

Он добавил второй палец, растягивая ее, и начал двигаться — медленно, глубоко, находя тот ритм, который заставлял ее выгибаться. Его большой палец кружил по клитору, и он наклонился, чтобы поцеловать ее грудь, не прекращая движения.

— Боже мой, Генри. Пожалуйста, да.

Генри уловил одобрение в ее голосе, и это подстегнуло его. Он ускорил темп, пальцы двигались глубже и увереннее, а большой палец давил на клитор в точном, выверенном ритме. Он наблюдал за ней — за тем, как она запрокидывает голову, как ее губы приоткрываются, как дыхание сбивается.

— Так? — спросил он, и в его голосе звучала хриплая усмешка. — Или так?

Он согнул пальцы внутри нее, находя ту точку, которая заставляла ее стонать громче, и замедлился, дразня, — лишь для того, чтобы снова ускориться, когда она уже начинала протестовать. Его ладонь прижималась к ней, а он склонился к ее уху, шепча:

— Ты такая тугая. Такая горячая. Я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы, Люси. Кончи для меня.

— Разрешаешь? — даже в такой момент, Люси не теряла свою иронию.

Генри почувствовал, как ее тело содрогнулось, как внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев, и это зрелище — ее запрокинутая голова, приоткрытые губы, дрожь, пробегающая по телу — заставило его собственное желание вспыхнуть с новой силой. Он не остановился, продолжая двигать пальцами, растягивая ее оргазм, пока она не обмякла на простынях, тяжело дыша.

Он медленно вытащил пальцы и поднес к губам, слизывая влагу и не отрывая от нее взгляда.

— Ты чертовски красива, любовь моя, я уже говорил тебе это?

Когда Люси снова начала воспринимать номер как помещение, а не набор случайных поверхностей, простыня почти полностью оказалась на полу, одна подушка исчезла, а Генри лежал рядом настолько растрепанный, что она просто нагло рассматривала его.

Волосы торчали в разные стороны. На шее темнели следы