Смерть в бриллиантах - Си Джей Беннет

И по какой-то причине Джина – или Жинетт – надела их на свидание в доме, о котором никому не сказала, с мужчиной, жестокость которого была ей известна, и, казалось, была взбудоражена встречей с ним. Джоан не могла связать все это воедино, но ей было что рассказать Ее Величеству.

глава 41

Письмо Джоан было помечено “Вышивка, Хартнелл: заметки к визиту в Канаду” и содержало несколько набросков кленовых листьев. Под ними – подробный отчет о встречах с Берил и Ритой. Она сочла разумным опустить ту деталь, что сама притворилась эскортницей. Некоторые вещи не предназначены для королевских ушей или глаз. Но про себя Джоан подумала, что Ее Величество позабавилась бы, если бы узнала.

Королева сунула запечатанный конверт в карман твидовой куртки и объявила, что едет к рыбацкой хижине матери.

– Она, вероятно, нуждается в ремонте. Хочу хорошенько ее осмотреть, – сказала она пажу, который принес резиновые сапоги.

Королева взяла с собой трех корги, посадила их в верный “лендровер”, сама села за руль и туго завязала под подбородком косынку. Двое телохранителей следовали на почтительном расстоянии позади по извилистой, окаймленной соснами дороге через поместье.

Хижина на самом деле представляла собой бревенчатый домик с длинной верандой, выходящей на глубокую, привлекательную для лосося запруду, и выглядела так, словно перенеслась по воздуху из Канады: от лесов, снегов и медведей. Эта мысль заставила королеву поморщиться, когда она затормозила у крыльца – она вспомнила прямой эфир на двух языках, в котором она согласилась выступить в Канаде меньше чем через месяц. Какая глупость!

Она потянула ручной тормоз и глубоко вздохнула, прежде чем выйти и выпустить корги. Собаки были в восторге от изобилия новых запахов и быстро принялись за изучение периметра. С нежностью наблюдая за ними, королева обнаружила, что оперлась на машину, и вспомнила, что научилась чинить двигатель этой рабочей лошадки, когда была подростком в Виндзоре. Она гордилась этим навыком тогда и не перестала гордиться сейчас. Если она смогла освоить “лендровер”, то уж точно сможет сказать пару слов перед камерой. Нужны лишь практика и терпение, а в практике и терпении она была сильна.

Почувствовав себя лучше, она подозвала собак, быстро осмотрела домик изнутри, а затем села на веранде. Ее телохранители припарковали машину на приличном расстоянии – их было едва видно сквозь деревья. Сопение корги и плеск речной воды создавали идеальный фон для сосредоточенности. Она достала из кармана письмо Джоан и прочла его не отрываясь.

Итак, Джина на самом деле была Жинетт, и именно Жинетт устроила встречу на Крессуэлл-Плейс. Ее подруга говорила об этом с самого начала, но полицейские ей не поверили. Зато королева поверила, особенно учитывая новую деталь: Жинетт могла выбрать дом декана потому, что у нее уже был ключ.

Чем внимательнее она изучала письмо, тем больше убеждалась, что Жинетт Флёри – не случайная жертва, оказавшаяся не в то время не в том месте. Она хотела там быть. Она это устроила. Как и подозревала королева, она была в центре всего.

Жинетт знала, что Дино Перес (или Нико Родригес, как его называли в последних полицейских отчетах) – жестокий мужчина, и все же была взволнована встречей. Она пошла в тот дом добровольно и приложила немало усилий, чтобы стать той девушкой, какую он хотел видеть. Королева поискала в рассказе Джоан доказательство того, что прообразом для Жинетт служила княгиня Грейс, но, к ее беспокойству, на княгиню Монако ничто не указывало. Берил Уайт и Рита Голланц знали наверняка только то, что он заказал “принцессу”. Елизавета и сама когда-то была принцессой, а сегодня самой известной принцессой в мире была ее сестра, и это слово неприятно кольнуло королеву. Но ее беспокоило что-то другое, как шорох в углу комнаты.

Несмотря на опасения, образ принцессы, бриллианты, разорванное белое платье из “Дебенхемс” – все это казалось отвлекающими маневрами, средством достижения цели. Наряды королевы служили вечной темой для разговора, но для нее самой это был лишь вопрос соответствия случаю. Любимое ее облачение было на ней сейчас: твидовые бриджи, заправленные в старые резиновые сапоги, удобная твидовая куртка, купленная в двадцать один год, косынка, чтобы придержать волосы. Она ходила бы так каждый день. Она любила свои бриллианты, потому что каждый был сокровищницей семейных историй, но сами по себе они были лишь камнями – тяжелыми в носке и трудными в чистке. Дафна говорила об отвлечении внимания. Что, если важна девушка, а бриллианты – просто бриллианты? Что еще тут не так?

Королева сидела неподвижно несколько минут, прислушиваясь к шуму воды. В ее сознании маячило лицо – лицо старого человека. Думая о нем, она видела, что лицо искажено яростью. И что-то об Аргентине. И… Париж.

Ах да, Париж! Жинетт была француженкой – возможно, это все объясняет.

Но стоящее перед глазами лицо принадлежало графу де Лоншану, глядящему на немецкого посла в тот роковой вечер в Лувре. Это был взгляд чистой ненависти – понятной, подумала она, учитывая, что случилось с его женой-еврейкой и другой родней. Война пусть и закончилась двенадцать лет назад, но далеко не все простили и забыли. Некоторые трагедии были слишком чудовищны.

Старшая сестра Жинетт была участницей Сопротивления; ее схватили и пытали нацисты, а затем отправили в концентрационный лагерь. Возможно, в Равенсбрюк, он как раз под Берлином. Королева слышала о многих француженках – и храбрых женщинах из Великобритании тоже. Управление специальных операций посылало их помогать Сопротивлению. Многие из них погибли в Ра- венсбрюке.

Но Аргентина? Что-то было, что-то связанное… что-то, что она читала не так давно. И тут она вспомнила. Служебная записка высшей степени секретности из Министерства иностранных дел, информирующая о том, что в Буэнос-Айресе проживает высокопоставленный нацистский офицер и что многие другие нацисты – вполне возможно, сотни или даже тысячи – предположительно нашли убежище в Южной Америке.

Мог ли Родригес быть одним из них, сбежавших через Атлантику и сменивших документы?

И кое-что еще… Он любил играть в Монако и Танжере, где почти все говорили по-французски. Может, он француз? Работал на гестапо? Это могло бы объяснить, откуда его знала Жинетт.

Если он пытал Марианну Флёри и если Жинетт каким-то образом узнала его в Лондоне, то желание увидеться с ним, остаться с ним наедине абсолютно понятно. Она хотела его убить.

Возможно, она пыталась и потерпела неудачу. Или нет? Это она накинула на него удавку? Вонзила ему в глаз нож, но… Тут вошел кто-то другой и… что? Что потом?