Дух Офуми - Окамото Кидо

в один присест. Плыл, пока хватало сил, потом цеплялся за корму любой встречной лодки или торгового суденышка, молил о пропитании, а бывало, что и угрозами вырывал еду у перепуганных моряков. Немного отдышится на плавучем обломке – и снова в холодную воду. Так, короткими рывками, он и добрался до побережья Босо, где волей случая и наткнулся на баркас Кихэя.

Старик пояснил, что поначалу беглец и вправду намеревался вернуться в родные края, в Кадзусу. Но, заприметив, что шайка Кихэя промышляет разбоем, быстро смекнул: держаться таких людей ему куда сподручнее и выгоднее. Домой идти было опасно – старые знакомцы могли признать в нем каторжанина и выдать властям. А в Эдо, под крылом морских бандитов, можно было надежно затаиться и сытно жить. Тем более что у Кихэя и его головорезов, при всей их отчаянности, была одна слабость: они до дрожи в коленях боялись всего сверхъестественного.

– Вот он и принялся разыгрывать перед ними роль не то юродивого, не то водяного чудовища, – продолжал старик. – Нельзя сказать, что он во всем притворялся: человек он был и без того жутковатый, ожесточившийся, а после десяти лет островной жизни и вовсе одичал. Но кое-какие черты он подчеркивал нарочно. Сырую рыбу поглощал прилюдно, чтобы нагнать страху на сообщников. Глаза пучил, хранил зловещее молчание, когда ему это было на руку, а когда того требовал случай – принимался неистово кричать о приближении бури. В штормах и приливах он, надо отдать ему должное, понимал немало: прожив столько лет в обнимку с морем, нельзя не научиться читать знаки на небе и чувствовать перемену ветра. Был ли он при этом великим провидцем – за то я и сейчас не поручусь. Может, глаз у него был по-особенному наметан, а может, просто удача сопутствовала ему в предсказаниях. Но для таких суеверных дураков, как Кихэй, и этого хватало с избытком.

– А какова была его дальнейшая участь?

– А дальше его, конечно, повязали. Побег из ссылки, убийство несчастной Отовы, разбойные дела шайки – улик против него набралось предостаточно. Кончил он свой путь на плахе. Кихэя и его подручных тоже скрутили всех до единого, никому уйти не удалось. Только вот один пустяк занимает меня и по сей день: сколько в этом человеке было истинной дикости, а сколько – холодного, змеиного расчета? Сдается мне, и того и другого в нем было поровну. Оттого-то образ его и вышел таким зловещим.

Старик на мгновение умолк, глядя на тающий дымок своей трубки, а затем усмехнулся.

– А знаете, ведь и после того как его не стало, люди в прибрежных лавках еще долго шептались, будто в ненастные, штормовые вечера какой-то обросший волосами человек вновь выныривает из пены у Синагавы и хрипло просит сырой рыбы. Ну, это уж, сами понимаете, пустые домыслы. Человека давно в живых нет – а страх перед ним в сердцах остался. Удивительно, но страх у людей порой куда живучее самого человека.

На этом старик Хансити завершил свой рассказ. А мне, пока я слушал его неспешную речь, всё время виделось то ясное весеннее море у Синагавы, то безумец с растрепанной гривой, то бездонная черная вода, по которой одинокий пловец движется в ночи, словно существо и впрямь не совсем человеческой природы.

Оборотень-гинкго

化け銀杏

I

В ту пору дел у меня было невпроворот, и случалось так, что я по три, а то и по четыре месяца кряду не показывался на пороге дома старика Хансити. Однако когда я, словно внезапно спохватившись, заглядывал к нему без особого на то повода, он неизменно встречал меня всё с той же мягкой и доброй улыбкой.

– Что это с вами сталось? – говаривал он. – Давненько вас не было видно. Работы, верно, навалилось много? Ну и прекрасно, так и должно быть. Молодому человеку негоже вечно отираться подле одних лишь стариков. Но знаете, когда сам состаришься, молодежь почему-то становится особенно дорога сердцу. Из всех, кто ко мне нынче захаживает, вы один только и есть настоящий молодой человек. Сыну моему уже сорок миновало, он иной раз навещает меня с внуком, но внук, напротив, еще слишком уж мал. Ха-ха-ха!

И в самом деле, у Хансити, по-видимому, бывали люди исключительно его поколения – одни лишь почтенные старики. Как-то раз он даже обмолвился, и в голосе его тогда проскользнула непритворная тоска, что старые друзья его один за другим уходят в мир иной.

И вот однажды, вечером двадцать девятого дня двенадцатого месяца, я пришел к нему в дом в Акасаке, неся с собой скромную коробку сладостей – и в знак извинения за столь долгое отсутствие, и в качестве традиционного новогоднего подношения. Старик как раз провожал до самых ворот двоих гостей. Один из них был пожилой мужчина весьма почтенного вида, другой – человек помоложе. Они вежливо раскланялись с хозяином и удалились.

– Прошу вас, проходите в дом.

Когда меня провели в комнату, я сразу приметил, что старик нынче пребывает в особенном оживлении. Едва я успел устроиться на циновке, как он, посмеиваясь, промолвил:

– Те двое, с которыми вы только что столкнулись у ворот, – мои давние и добрые знакомые. Старшего величают Мидзухара Тюдзабуро, а младший – его родной сын. Обитают они ныне в Иокогаме, а это, сами понимаете, место от Токио неблизкое, так что видимся мы не столь часто, как хотелось бы. Но всё же они не забывают старика и раза три-четыре в год непременно наносят визит. Вот и сегодня пожаловали с новогодним даром и просидели у меня с самого полудня до того часа, когда на улицах начали зажигать огни.

– Значит, они из Иокогамы? – отозвался я. – Теперь мне ясно, отчего одеты они были столь щегольски и по последней моде.

– Да-да, именно так, – с гордостью кивнул старик. – Сейчас у них, судя по всему, дела идут превосходно. Старший, Мидзухара-сан, моложе меня лет на семь или восемь, но держится молодцом – любо-дорого посмотреть на его осанку. А ведь когда-то и он жил в Эдо… Впрочем, именно с теми временами как раз и связана одна любопытная история.

Я и сам еще не успел ни о чем его попросить, а он уже начал свой рассказ – повествование о том, как судьба связала его с неким иокогамским купцом по фамилии Мидзухара.

Случилось это двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца первого года Бункю. В Нихонбаси, на улице Тори-хатагоматё, в ту пору стояла лавка зажиточного