Дух Офуми - Окамото Кидо

с величайшим искусством, есть не что иное, как подделка. От такого удара торговец пришел в неистовую ярость и жаждал немедля разыскать того пройдоху, что всучил ему этот мнимый шедевр.

– И кто же сбыл ему этот свиток? – осведомился Хансити.

Подручный поспешил ответить:

– Какой-то безвестный старьевщик из переулка на Она-римати. Приметный такой малый – у него левый висок с изрядной лысинкой.

– Превосходно, – заключил Хансити. – Стало быть, хвост мы уже крепко держим в руках. Теперь нужно добраться и до самой головы.

Он велел Сэнкити немедля воротиться к Мансукэ и выведать всё до последнего слова: кто таков этот старьевщик, где обретается его логово и, самое главное, от кого именно он получил этот злосчастный свиток. Сам же Хансити тем временем зашел в Кавачию, чтобы переброситься парой слов с Тюдзабуро.

Тюдзабуро, как оказалось, пребывал в унынии: ему так и не удалось склонить управляющего Гэнъэмона к тому, чтобы вместе отправиться к владельцу ломбарда и взглянуть на свиток собственными глазами. Управляющий, точно по заведенному кругу, ссылался на нестерпимую занятость в преддверии Нового года, молил подождать хотя бы до середины первого месяца и вообще всячески затягивал дело, выдумывая тысячи предлогов.

– Что ж, – молвил Хансити, – коль они так упорно тянут время, значит, совесть их нечиста и им есть чего опасаться. Это само по себе добрый знак. Успокой своего хозяина: теперь у меня и без их помощи почти все карты на руках.

Тюдзабуро, заметно приободрившись после этих слов, покинул сыщика. А вскоре воротился и Сэнкити с вестями.

– Выяснил, – доложил он. – Старьевщик тот и впрямь существует. И он, прижатый к стене, признался, что получил свиток из рук дочери одного местного плотника. Только продавала она его не открыто, а как бы тайком, стараясь не привлекать лишнего внимания.

– У кого же в семье она его взяла? – спросил Хансити.

– У плотника по имени Минэдзо. А дочь его кличут Отоё.

Едва услышав имя Минэдзо, Хансити мгновенно подобрался. Ведь это был тот самый добросердечный плотник, что нашел бесчувственного Тюдзабуро под сенью заколдованного гинкго и помог ему добраться до дому. Значит, теперь перед сыщиком открывались лишь две дороги: либо сам Минэдзо, прикрываясь маской спасителя, был замешан в краже, либо же след ведет через его домочадцев к совсем другому, еще более загадочному человеку.

IV

Сквозь колючий ветер декабрьского вечера Хансити направился в Ситаю, на улицу Она-римати. Старьевщик, которого он разыскивал, обитал в тесной, прокопченной лавчонке, до самого потолка заваленной всяческим хламом. У входа, покачиваясь на ветру, висел потемневший от времени свиток с изображением Тайсяку. Сам хозяин заведения, мужчина лет сорока с заметной лысинкой у левого виска, сидел у жаровни, пытаясь согреть озябшие руки. Хансити, искусно приняв вид случайного покупателя, сперва завел разговор о сущих пустяках, а затем ловко перевел беседу на тот самый примечательный свиток с ликом демона.

– Да уж, – сердито отозвался лавочник, едва заслышав о предмете. – Тот самый «Танюсай» встал мне поперек горла, одни хлопоты от него. Хорошо еще, что я сумел быстро от него отделаться. Один алчный перекупщик буквально вырвал его у меня из рук.

– А кто же принес вам эту вещь? – вкрадчиво осведомился Хансити.

– Женщина одна. Отоё, дочь плотника Минэдзо, что живет в переулке напротив.

– А отчего же она сама торговала? Разве у неё нет мужа?

– Муж-то у неё имеется, – фыркнул старьевщик, – только толку от него чуть. Чисплится-то он тоже плотником, а на деле лишь шляется по игорным притонам да кабакам. Имя ему Тёсаку. Пить, гулять да кости метать – вот на это он мастер великий. Отец жены, почтенный Минэдзо – человек честный и работящий, и с таким зятем ему одно лишь несчастье.

Из дальнейших расспросов стало ясно, что Минэдзо действительно выдал свою дочь Отоё за своего лучшего ученика Тёсаку, надеясь на добрую смену, и помог молодым обзавестись собственным хозяйством. Но Тёсаку, некогда подававший надежды, давно скатился на дурную стезю. Теперь он почти не брал в руки инструмент, проводя дни и ночи в подпольных игорных домах, особенно часто наведываясь в усадьбу хатамото Фудзиро Дайдзиро, что располагалась неподалеку от храма Сёэндзи.

Эта улика была именно тем, что искал Хансити. Он, не медля, направился прямиком к дому Тёсаку. Отоё сама отворила ему дверь. Перед сыщиком предстала совсем юная девушка – лет восемнадцати или девятнадцати, с бледным, измученным заботами лицом. Хансити назвался человеком «от общих знакомых из Сёэндзи», якобы пришедшим за её супругом. Услышав это, Отоё вмиг нахмурилась.

– Опять явились его выманивать в эту проклятую игорную берлогу? – промолвила она с нескрываемой досадой. – Да сколько же можно терзать нашу семью?

– Стало быть, он ныне там обретается? – как бы между прочим уточнил Хансити.

– Думаю, что там. Где же ему еще быть, коль не за игорным столом.

Пользуясь её явным раздражением и тревогой, Хансити начал исподволь заводить речь о загадочной «женщине-призраке», что видели под сенью заколдованного гинкго. При этих словах лицо Отоё стало белее снега. Хансити понял, что стрела его попала точно в цель, и промолвил уже мягко:

– Это ведь были вы, не так ли? Вы выходили глухими ночами к храмовой ограде и часами ждали мужа, надеясь увести его домой под крышу.

Отоё сперва попыталась было отшутиться, но, осознав, что от проницательного взгляда гостя не укрыться, вдруг порывисто рванулась к колодцу – очевидно, в порыве отчаяния желая броситься в холодную воду. Хансити, обладавший завидной реакцией, успел перехватить её и силой втащил обратно в дом.

– Не совершайте глупостей, – строго осадил он её. – Если вы погубите себя, это никого не спасет и не исправит. Лучше расскажите всё как есть, по совести.

Рыдая и едва переводя дух, Отоё решилась на признание. Да, это именно она ночами приходила к стенам Сёэндзи и замирала у подножия проклятого гинкго, дожидаясь супруга. Тёсаку окончательно потерял рассудок от пагубной страсти и сутками не покидал тайного притона в усадьбе Фудзиро. Женщин под те своды, разумеется, не допускали, а ночью ворота самурайского владения были на крепком запоре. Несчастной оставалось лишь стоять у храмовой ограды, гадая, выйдет ли муж к ней. Одинокая фигурка на морозе под мрачными ветвями исполинского дерева и породила среди прохожих слухи о привидении или безумной душе.

Затем Хансити задал главный вопрос:

– А что вы скажете про свиток? И про то грязное мужское хаори? Это ведь Тёсаку принес их в дом?

– Да, – сквозь рыдания подтвердила она.

Оказалось, что в ту самую роковую ночь двадцать четвертого числа Тёсаку