Шпионская леска - Лен Дейтон

Был еще великолепный амбар для хранения церковной десятины, достаточно просторный, чтобы вместить зерно, предназначавшееся для приходского священника, и конюшню на шесть лошадей. Сам жилой дом, сложенный из рыжевато-коричневого камня, пережил опустошительные последствия двухсотлетнего пребывания в нем хозяев-горожан, результатом чего явилась пристроенная башня в неоготическом стиле и нелепое крыло, где была бильярдная комната.

Приезжая сюда, я привык видеть по крайней мере дюжину автомобилей, стоящих на центральной аллее, в солнечную погоду они скрывались в тени трех высоких вязов у края газона. В такие дни дом был полон веселым шумом и смехом. Сегодня все было не так. На центральной аллее — ни единого авто, за исключением забрызганного грязью «лендровера». Трое молодых мужчин в вылинявшей хлопчатобумажной одежде выгружали из машины оборудование, состоявшее, как я успел заметить, из трех ярко-красных касок и трех комплектов наушников. Дождь прекратился, но вода стекала с промокших деревьев, и газон чавкал под ногами.

Я ступил на металлическую решетку крыльца, громыхнувшую так, что я тут же стал счищать грязь с обуви. Затем толкнул входную дверь и вошел в холл. В доме было тихо и, как во всех подобных домах, темно. Узкие окна, прорезанные в толстых каменных стенах, пропускали лишь короткие лучики дневного света, выхватывающие цветные квадратики на восточном ковре. Из гостиной доносилась песнь Лоэнгрина — «В далекой стране».

Миссис Портер, вечно жизнерадостная дама, экономка и главное доверенное лицо хозяина, вышла из кухни — поздороваться и взять мое пальто. Торжественно держа его на вытянутых руках, она прошла мимо меня к входной двери и выглянула на улицу. Почтенная дама с наслаждением втянула ноздрями воздух, как командир подводной лодки, долго находившейся под водой. Из-за ее плеча я увидел, как один из работников лесничества, надев красный шлем и наушники, полез на дерево: его одежда на глазах темнела от воды. Миссис Портер подошла ко мне.

— Я услышала, когда вы только подъезжали, — сказала она. — Рада, что вы приехали, мистер Сэмсон. Я беспокоилась… и все еще беспокоюсь. Он становится таким апатичным, когда болеет.

— Как жаль. Трудно видеть апатичного дядю Сайлеса.

— Он даже встал и оделся, когда узнал, что вы приезжаете. Я проконсультировалась у доктора, но он сказал, что это ему не повредит, если только он останется в доме — в покое и тепле.

— Доктора всегда так говорят, — сказал я.

Она неуверенно улыбнулась. Женщинам, подобным миссис Портер, не нравится, когда их вера в медицину подвергается сомнению.

— Доктор сказал, что мистер Гонт может покинуть нас в любой момент, — произнесла она так, словно хотела поставить меня на место: главную роль в этой драме играю не я, а врач Сайлеса. Я придал лицу скорбно-сдержанное выражение, и она продолжила: — Он пишет мемуары. Бедный! Он, наверное, знает, что его час пробил.

Мемуары, после выхода которых политические карьеры прервутся, от многих репутаций останутся одни лохмотья! Невозможно было и подумать, что Сайлес когда-нибудь получит разрешение опубликовать такую книгу, но я не стал ей противоречить.

— Он прячет листки, когда я вхожу. Думает, что я ничего об этом не знаю, но я сама догадалась, когда он тайком принес вниз портативную печатную машинку. Перед последним ухудшением состояния я слышала, как он каждый день печатал в музыкальной комнате. Он и сейчас там. Ступайте, я принесу чай.

«Музыкальная комната» — это гостиная, куда Сайлес поместил свой музыкальный центр и коллекцию записей. Там он и сидел каждый вечер, слушая музыку. Телевизор мало его интересовал.

Мне не хотелось мешать меломану, но миссис Портер подошла к двери и сказала:

— Входите, входите, — и добавила почти неслышным шепотом, который мне удалось понять по напряженной артикуляции: — Может быть, он заснул, от таблеток.

Уступая настоянию миссис Портер, я медленно вошел в комнату. Сначала я не увидел его, потому что он сидел ко мне спиной, глядя на огонь в камине. На нем была темная рубашка и домашняя бархатная куртка сливового цвета. Наряд довершал кремовый шелковый платок, торчавший из верхнего кармана. В таком наряде актер эдвардианского времени мог отправиться в «Кафе-Ройял»… На полу у кресла лежал шотландский плед, очевидно, соскользнувший с его колен. А может быть, Сайлес сам отбросил его, когда услышал, что я приехал. Его ноги — в ярко-красных ковровых туфлях — покоились на каминной решетке. Музыка гремела, в комнате стоял запах гари.

Как бы в ответ на сквозняк огонь разгорелся, и желтые тени заплясали по низкому потолку.

— Кто там? — прорычал Сайлес. Он не спал.

Люди, хорошо знавшие Сайлеса Гонта, а к ним, без сомнения, принадлежал и мой отец, обязательно упоминали о его исключительной вежливости, старомодных манерах и неотразимом обаянии. Моя мать как-то назвала его завсегдатаем бульваров (пожалуй, никогда потом я не слышал такой характеристики). Если верить ей, перед вами должен был предстать этакий чудак, на манер сквайра Олверти из Генри Филдинга. Но Сайлес Гонт, которого знал я, был старый хитрый дьявол, парадоксально сочетавший в едином лице толстокожесть носорога и чувствительность бабочки, в зависимости от своих долгосрочных планов.

— Надеюсь, не помешаю, — сказал я.

— Черт возьми, я слушаю «Лоэнгрина», — громыхнул он. У меня отлегло от сердца: в каком бы состоянии ни было его тело, но воинственный дух жив. Пламя разгоралось ярче. Он повернул голову, чтобы увидеть вошедшего. — Это ты, Бернард. А я подумал — снова миссис Портер, она все время надоедает мне.

Сайлес с детства был расположен ко мне, сейчас, будучи стариком, он ушел в себя, в свои заботы: недомогания, мысли о неизбежной кончине, типичный старческий эгоизм.

— Она беспокоится о вас, Сайлес, — сказал я.

— Да она заодно с этим проклятым пилюльщиком, — проворчал он, выключая проигрыватель. А пластинка под прозрачной крышкой продолжала вращаться…

Я сел. Сайлес очень похудел. Одежда висела на нем, и морщинистая шея беспомощно торчала из ворота рубашки. Полутемная комната была заставлена безделушками, антикварными редкостями и сувенирами из далеких стран: скарабеи, африканская резьба, испорченная модель локомотива, бандерилья, альпеншток с вырезанными на нем названиями знаменитых вершин, маленький Будда из слоновой кости и сломанное распятие. Как-то Сайлес сказал мне, что не хочет гнить в земле, в унылом склепе или в освященной могиле. Завидная доля — лежать в окружении своих любимых вещей,