Мы сотрем ваше прошлое - Анита Гамильтон

— Для секретной флешки это скорее преимущество.

— Не говори Генри. Он еще решит запатентовать.

Стью не улыбнулся.

— Я спрашиваю не только о тех, кто видел ее или знал, где она находится. Подумай внимательнее: кто мог знать, что Сноу вообще сделал эту флешку?

Люси уже собиралась ответить и остановилась.

Генри написал записку. Генри выбрал пароль. Генри решил, что в случае его смерти флешка должна попасть к Блэйзу.

Но информация на ней не могла возникнуть из воздуха.

— Не знаю.

— Вот это мне и не нравится. Когда снова начнешь разговаривать со Сноу, спроси, откуда взялась флешка, кто имел доступ к ее содержимому и кто вообще знал о ее существовании.

— А если я не собираюсь разговаривать с Генри?

Стью посмотрел на нее.

— Тогда не разговаривай. Я сказал — когда начнешь.

Люси отвернулась к дорожке.

Вот за это она когда-то и начала дружить со Стью. Он мог быть упрямым, невыносимым и временами обладал эмоциональной чуткостью дверного доводчика, но хотя бы не пытался объяснять ей, что она чувствует.

— Я попробую выяснить со своей стороны, — добавил он. — А ты пока никому не рассказывай, что говорила со мной о флешке.

— Генри особенно?

— Всем особенно.

Люси кивнула.

Стью снова полез в пакет за бубликом, и один из голубей немедленно вернулся к его ботинку, очевидно решив, что полицейская коррупция в отдельно взятом парке все-таки победила.

Больше о флешке они не говорили.

Генри не позвонил ни в тот вечер, ни на следующий день.

Люси тоже.

От Блэйза дважды в сутки приходили короткие сообщения. Он продолжал искать Эл, проверял новые записи, возвращался к старым, разговаривал с людьми, которых уже опрашивала полиция. Иногда писал одно предложение, иногда три. Ни разу не написал, что надежды больше нет.

Люси отвечала ему каждый раз.

Остальное время заняли документы, звонки и подготовка к церемонии, которую она упорно отказывалась называть похоронами даже про себя. Нужно было выбрать фотографию Эл, решить вопрос с музыкой, позвонить людям, существование которых бабушка умудрялась годами скрывать за фразой «одна старая идиотка из Бруклина», и объяснить женщине из похоронного бюро, что никакой торжественной речи о кротости Эл не будет, потому что сама Эл сочла бы это клеветой.

К утру похорон Люси почти научилась проживать день, не проверяя телефон каждые пять минут.

Почти.

С Генри она не разговаривала до самых похорон.

Глава 37. Плохое фото

Mazzy Star — Look On Down From The Bridge

Утро похорон началось с дождя. Не с красивого киношного ливня, который превращает кладбище в черно-белую открытку и заставляет всех выглядеть трагичнее, чем они есть, а с мелкой нью-йоркской моросью, от которой волосы пушились, туфли промокали по краям, а зонт приходилось держать даже тогда, когда казалось, что дождь уже закончился.

Люси возненавидела его почти сразу.

Она стояла у входа в небольшой похоронный зал в Квинсе и смотрела, как люди приходят прощаться с женщиной, которую никто официально не признал мертвой. Тела не было. Гроба тоже. Женщина из похоронного бюро несколько раз называла происходящее поминальной церемонией, объясняла разницу и осторожно предлагала Люси использовать то же слово, но от правильной терминологии внутри ничего не менялось. Для Люси это были похороны, потому что последние три дня она занималась именно тем, чем занимаются люди перед похоронами: выбирала фотографию, музыку, цветы, обзванивала знакомых и пыталась понять, что положено говорить о человеке, которого отказываешься считать мертвым.

На стойке возле входа стояла фотография Эл.

Это оказался единственный снимок, который Люси смогла найти в облаке после пожара и который одновременно отвечал трем условиям: бабушка была одна, не курила и не показывала фотографу средний палец. Фотографии исполнилось лет пять. Эл сидела на крыльце в огромных очках-авиаторах и темном платье, волосы были непривычно аккуратно уложены, а выражение лица ясно сообщало, что фотографу осталось секунд десять до того, как его пошлют к черту.

Люси решила, что сойдет.

Теперь она не была уверена.

— Она здесь выглядит так, будто уже умерла и крайне этим недовольна, — заметила Джессика, остановившись рядом. — Не хочу критиковать организацию в такой ответственный момент, но для рекламы загробной жизни снимок довольно слабый.

Джессика пришла в черном платье до колен, тяжелых ботинках и с рыжими волосами, которые дождь успел превратить в последствия небольшого взрыва. В руках она держала два стакана кофе и бумажный пакет, от которого пахло выпечкой.

Люси снова посмотрела на фотографию.

— Это лучшее, что осталось.

— Тогда остальные должны были быть прекрасны. На этом у нее лицо женщины, которая только что обнаружила, что ей подали растворимый кофе. Впрочем, если фотограф действительно это сделал, я снимаю все претензии. Он сам виноват.

— Возможно, так и было.

Джессика протянула ей один из стаканов и пакет.

— Я принесла еду. Не спрашивай какую, я выбирала по принципу «то, что можно проглотить, не заметив». Можешь сегодня вообще ничего не есть, я не собираюсь стоять над тобой с ложкой и изображать заботливую мать, но пакет все равно оставлю. Если к вечеру там заведется новая форма жизни, это уже будет твоя ответственность.

Люси взяла кофе, но пить не стала. За последние несколько дней она выяснила, что люди после чужой смерти делятся на две категории. Первые приносили еду, потому что не знали, что еще можно принести человеку, у которого сгорел дом и пропала бабушка. Вторые спрашивали, чем помочь, а потом становились совершенно беспомощными, когда Люси действительно называла что-нибудь конкретное.

Джессика относилась к третьей категории. Она сама решала, что нужно, приносила это и не требовала благодарности.

— Спасибо.

— Не начинай. Я совершенно не готова быть хорошим человеком до полудня, а после полудня у меня другие планы.

Уголок рта Люси дрогнул.

Этого Джессике оказалось достаточно.

Люди продолжали приходить.

Соседи с их улицы. Женщины из ближайшего магазина, которые годами спорили с Эл о ценах на сигареты. Владелец маленькой итальянской пекарни, где бабушка регулярно требовала скидку «за возраст, слепоту и безупречную преданность углеводам». Кто-то из старых знакомых, о существовании которых Люси узнала только три дня назад. Несколько человек называли Эл Элеонорой, и это каждый раз звучало настолько неправильно, что Люси хотелось вмешаться и объяснить: никакой Элеоноры здесь не хоронят. Элеонора могла носить жемчуг, разводить розы и говорить соседям «доброе утро». Эл курила на кухне под вытяжкой, собирала мебель вслепую